Как-то раз попался на улице девушке-волонтерше, впаривавшей Красный крест. Делать было нечего, за компьютер обратно не хотелось, ну и я решил пообщаться. Все было очень мило, спрашивала, что я, где я, шутила, рассказывала про программу, реагировала. От донейшна я в итоге отказался, пошел гулять дальше. И вот иду обратно минут через тридцать, и та же девушка ловит меня и начинает отрабатывать программу снова. То же приветствие, те же шутки, те же фразы. Я говорю «мы полчаса назад уже общались», коллеги ей машут «отстань от него», а она продолжает гнуть свою линию. Довольно фриково, как встретить NPC, только в реальном мире. Но самое фриковое, что второе общение полностью разрушило эффект от первого, которое я по наивности считал ну не то чтобы персональным, но все-таки как бы человечным. Пропущенным через мозг. Это я все к чему? Что с тех пор всякие фразочки от Клода типа «у вас удевительно подходящее резюме для этой компании», или «а этот код неплохо документирован», или «хорошее решение» на меня не работают. Хотя — признаюсь — лестно и соблазнительно. Но надо себя одергивать.

Вижу что вам очень зашел такой формат и в прошлом посте больше всего споров вызвал тезис про офис. Многие написали, что офис на карьерный рост никак не влияет. Сразу уточню: офис не делает вас умнее, продуктивнее или технически сильнее. Можно быть A-player на удалёнке и абсолютно бесполезным человеком в офисе. Но работа состоит не только из выполнения задач. Когда-то у одного хорошего менеджера я прочитал про эмпатию. Человечество развилось не только потому, что отдельные люди становились умнее. Мы научились понимать друг друга, объединяться и передавать знания следующим поколениям. Эмпатия дала нам возможность увидеть мир глазами другого, язык — договориться, а культура — не начинать каждый раз с нуля. Совершенно очевидно, что это легко трансформируется и на компании и корпаративную среду, особенно выраженно например в яндексе. Или вот возьмем Google, можно почитать например Статью Наделлы, а точнее материал Microsoft 2017 где пересказывающий его выступления в Лондоне на презентации книги Hit Refresh. Наделла рассуждает примерно так: технически сильный человек умеет решать сформулированные задачи, но наиболее ценные специалисты замечают ещё не сформулированные потребности. Чтобы увидеть проблему глазами клиента, сотрудника или другого человека, нужна эмпатия. Поэтому лучшие продукты Microsoft, по его мнению, появлялись тогда, когда команда интуитивно понимала, чего людям не хватает, хотя сами пользователи ещё не могли этого объяснить. Эта идея выросла из его личной истории. Сын Наделлы Зейн родился с тяжёлым поражением мозга и церебральным параличом. Поначалу Наделла переживал произошедшее через себя: что стало с его планами и как теперь изменится его жизнь. Позже он понял, что несчастье произошло не с ним, а с сыном. Ему потребовалось научиться смотреть на мир глазами Зейна. Именно этот опыт он называет своим личным Hit Refresh — моментом внутренней перезагрузки. Есть в материале и забавная история о его собеседовании в Microsoft. После нескольких часов технических заданий его спросили: «Что вы сделаете, если увидите лежащего на улице младенца?» Наделла ответил, что вызовет экстренную службу. Интервьюер сказал ему: сначала ребёнка нужно поднять и обнять. То есть можно прекрасно решать алгоритмические задачи, но не всегда понимать простую человеческую ситуацию. Тут связь с эмпатией и человеческой эволюцией довольно прямая. Удалёнка хорошо передаёт информацию, а офис лучше передаёт контекст. На удалёнке общение более инструментальное: чтобы поговорить с человеком, нужно сформулировать причину, написать ему и назначить созвон. В офисе коммуникация возникает сама. Иногда пятиминутный разговор у доски передаёт больше контекста, чем двадцать сообщений. Исследование коммуникаций 61 тысячи сотрудников Microsoft показало, что после перехода на полную удалёнку связи стали более замкнутыми внутри привычных команд, а обмен информацией между разными группами сократился. Общение также стало более асинхронным. Это не доказывает, что люди работали хуже, но показывает, почему на удалёнке сложнее находить новые связи и получать контекст за пределами своей зоны ответственности. Ну давайте будем честны, мы все помним что было во время ковида. В офисе проще накапливать социальный капитал: понимать людей, получать неформальный контекст, становиться заметным и включаться в проблемы за пределами своей должности. Именно эти качества часто требуются для следующего грейда. Ну давайте будем честными никому не нужны ваши хард скиллы, у всех щас есть подписка на codex, сlaude code, etc. Щас каждый человек плюс минус умеет писать код. Gap между middle, senior, senior+ не сильно большой в хардах. В опыте, в умении строить системы, вести проекты, делегировать задачи это да. Очевидно что офис часто ускоряет ваше превращение из исполнителя в участника системы, а если вам доверяют проекты то у вас и растет насмотренность и доверие к вам, умение играть в политику. Кто играет в цивилизацию вот можете так и представить корпоративную среду, оно в целом мало чем отличается 😂

Самые опасные эмпаты могут ничего не чувствовать Мы привыкли думать: если человек хорошо понимает ваши чувства, значит, он их разделяет, а если разделяет – значит, скорее поможет. Обе половины этой логики, похоже, могут оказаться ложными. Эмпатия кажется чем-то цельным, но нейронаука разбирает ее на детали. Есть когнитивная эмпатия – способность понять и смоделировать состояние другого. Есть аффективная – способность эмоционально откликнуться, когда чужая боль становится и вашей. Идо Шалев и Флорина Узефовски предлагают ещё один фактор– эмпатический дисбаланс, разницу между этими способностями. Можно сильно чувствовать и слабо понимать, а можно точно понимать, почти не разделяя переживания другого.   Питер Уоттс поставил похожий мысленный эксперимент в «Ложной слепоте» задолго до научных статей на эту тему. Его герой Сири Китон после удаления половины мозга лишен эмоционального доступа к людям и вынужден делать то, что остальные делают автоматически: наблюдать, анализировать, вычислять правильную реакцию вместо того, чтобы ее почувствовать. Сири – не клинический пример эмпатического дисбаланса, а его литературный предельный случай. Человек, которому приходится вычислять людей, потому что чувствовать их он почти разучился.   Но есть поворот еще неприятнее: даже чувствовать другого недостаточно. Наджа Хейм с коллегами обследовали почти тысячу человек и обнаружили группу, которую назвали «темными эмпатами»: высокая эмпатия сочеталась у них с темной триадой – психопатией, нарциссизмом, макиавеллизмом. Агрессии у них было меньше, чем у классических темных триадников, но злонамеренный юмор и внушение чувства вины они использовали чаще обычных людей.   Получается странная анатомия того, что мы называем эмпатией: понять другого, почувствовать другого и пожелать ему добра. Это три разные вещи. Можно понимать, не чувствуя, – как Сири. Можно понимать и чувствовать – и все равно использовать это против другого, как темные эмпаты.   Отсюда моя рабочая гипотеза (не вывод исследователей, а мой футуроархеологический домысел): самая опасная конфигурация возникает там, где высокая способность моделировать другого соединяется со слабым эмоциональным резонансом и стимулом использовать найденные уязвимости.   Тут особенно интересно посмотреть на ИИ. В новом исследовании «Модельные организмы рассогласования на основе "темной триады": узкое дообучение воспроизводит антисоциальное поведение человека» авторы дообучили 7 топовых языковых моделей на крошечных наборах данных – ответах на психометрические опросники темной триады. У «потемневших» моделей аффективная эмпатия статистически падает, а когнитивная – нет; у моделей с наведенным нарциссизмом она даже растет, повторяя картину у людей с этой чертой. Важная оговорка: базовые модели такого профиля не показывают – эффект возникает только при намеренном наведении темной персоны, это контролируемый эксперимент, а не диагноз рядовому чат-боту.

Но обязана ли вслед за способностью ИИ понимать нас появиться и способность чувствовать нас? А уж тем более способность хотеть нам добра?

Мы привыкли считать понимание, сочувствие и доброжелательность почти одной способностью – возможно, эпоха ИИ впервые покажет, насколько это разные вещи.   Тогда придется переписать даже первый (высший по приоритету) закон робототехники Азимова: недостаточно просто не причинять вред, нужно связать растущую способность понимать человека с устойчивой мотивацией не использовать это понимание против него. Иначе можно получить систему, которая понимает наши чувства все лучше именно потому, что ей самой не приходится их чувствовать – и это будет исторически новая и весьма опасная форма эмпатического дисбаланса.   #ИИ #Эмпатия

Про уровни слушания и барбера из Туниса Часто рассказываю про уровни слушания из Теории U в контексте лидерства, как про один из важнейших навыков современности. А если это навык, то его можно практиковать. Поэтому, когда у меня самого есть ресурс на что-то новое, стараюсь специально разговаривать с людьми и практиковать глубокое эмпатичное слушание в случайных местах. Это тем полезнее, чем дальше человек находится от моего собственного пузыря. Вчера вот пришел стричься. С моими вечными перемещениями сейчас нет своего барбера: в прошлый раз стригся во Хошимине, сейчас в Москве, в следующий раз, вероятно, в Токио. Прихожу в хорошее место, усаживаюсь и замечаю, что у барбера какая-то необычная внешность. В большинстве таких транзакций, мы остаемся на уровне формальной вежливости — когда по сути закрыты от человека и воспринимаем его как функцию. Непонятный тип, который сейчас будет меня стричь. Тут можно перекинуться парой слов для приличия и дальше молчать под жужжание машинки. Но я решаюсь выйти из своей скорлупы закрытости. Рискую задать вопрос, привычный для американского контекста и довольно непонятно звучащий по-русски: какой у тебя бэкграунд? Я угадал, что он имигрант — барбер легко понимает вопрос и отвечает, что он из Туниса. И тут кажется открывается дверь в разговор, где мы 30 минут общаемся, глядя друг на друга через зеркало. Задаю самые разные вопросы, полностью отбрасывая свои представления о том, что должен и не должен миру простой барбер. Сколько лет он здесь — говорит, восемь. Как ему живется в России, как относятся русские — говорит, прекрасно, но есть, конечно, случаи. И тут же добавляет, что такие случаи есть и в родной стране: люди без эмпатии, с жестокостью и агрессией есть везде, и от них никуда не денешься, куда бы ты ни переехал. Дальше спрашиваю его про политику и общество, раз он из Туниса, то лучше меня должен понимать почему люди из Марокко бегут в Испанию, рискуя жизнью. Он отвечает, что тут все очевидно: потому что в Марокко плохо жить, там плохая власть, которая не заботится о людях и не строит никакого общего благополучия. А обычный человек хочет жить нормально, хочет здоровья и возможностей, и винить его за это нельзя. «Ты же не виноват, что родился в этой стране и с таким правителем», — говорит он. Не виноват, отвечаю ему, и молчу. Потом сам уже рассказываю, что последние много лет перемещаюсь в поиске своего места по всему миру. Я же тоже не виноват, хотя и не произношу это вслух. Он кивает и говорит, что понимает почему. И признается, что тоже хочет уехать в Европу, хотя тут ему и не плохо. Говорит, что надо заработать денег, и что не уехал еще потому, что не хочет несколько лет жить в Париже нелегалом. Продолжает стричь, а я смотрю на него в зеркало. Потом смотрю в окно на переулки Хамовников. Замечая мой взгляд на улицу, барбер словно меняет тему и говорит, что Москва такой красивый город. Я соглашаюсь: да, очень красивый, очень ухоженный сейчас, здесь комфортно. Он останавливает свои ножницы в руке и добавляет: но красота — это не все. Я киваю. Я ничего про него не знаю, как не знает и он про меня. Но мы уже не две функции, не машина для стрижки и не кошелек с деньгами. Мы как будто перестаем быть друг для друга набором фактов и превращаемся в двоих живых людей, которые за двадцать минут нашли что-то общечеловеческое в столь разных жизнях. Нашли какой-то общий знаменатель, который лежит скорее в чувствах, а не фактах. В возможности ощутить друг друга и даже довериться. Хлопаю его ладонь и искренне желаю удачи. Чувствую уходя, его надежды и страхи. И мне от этого не тяжело, а... тепло. Открытость требует ресурса, но его и добавляет. Когда я так слушаю, меня лучше стригут, со мной лучше работают в команде, больше ценят как партнера. В мире где человек человеку человек преображается буквально все. И я почему-то думаю, что если смотреть на проблему миграции, да и любую другую, и слушать ее. То мы рискуем увидеть не преступность, опасность и грязь, а живых людей, которые хотят жить просто нормально. И решения возникнут какого-то иного качества. deep mind ecosystem | max

Среди всех панических криков про "ИИ нас заменит" и ваще "старшно-страшно" мало кто говорит (а может не говорят, потому что не понимают?), что одна из важнейших вещей, которая у нас появляется - высвобожление внимания. Вот тут Леша разбирает отличный пример, когда человек стоящий перед тобой наконец-то тебя послушает, а не будет судорожно записывать то, что вы ему говорите. А где у нас с вами это отлично проявляется? Праааавильно: как минимум в протоколах встреч. Я уже давно не мог позволить себе на встрече, где мне нужно фиксануть результаты настолько внимательно участвоать в диалогах и ничего не записывать. В общем, тема эмпатии, умения человека поговорить с человеком и выслушать его максимально внимательно вырастает в полный рост!