В древнегреческом языке не было специального слова для обозначения синего цвета. Отчасти, это миф - в 1858 году Уильям Гладстон (позже британский премьер) читал Гомера и заметил странности: море у Гомера «винно-цветное» (οἶνοψ πόντος) и решил дое разобраться. Он, не будь дураком, тут же предложил версию, что все греки были недоразвитыми, не различали вообще никаких цветов и у них вовсе не было цветовой дифференциации штанов, что, конечно, бред. Я же из этого наблюдения делаю два строго научных и обоснованных вывода: 1. В древней Греции уже была известна технология светодиодов. 2. В Древней Греции существовало Министерство Эргономики, которое на всякий случай запретило и калёным железом выжгло из умов и текстов само слово "синий" по заветам Оруэлла, чтобы наверняка. Думаю, последней каплей была какая-нибудь дикая подсветка Парфенона на китайских синих светодиодах, часть которых перегорела в первый же вечер. Заходит как-то грек в Пентёрочку и говорит кассиру - парламент винно-цветный, пожалуйста. Но что действительно интересно - в разных языках цвета появлялись в разное время и почти всегда в таком порядке: чёрный и белый → красный → зелёный/жёлтый → синий. Было такое исследование языков антропологом Брентом Берлином и лингвистом Полом Кэем, они это заметили первыми. Так что были какие-то пару веков на Руси, когда детей учили запомнинать цвета так - каждый охотник желает знать фазан. Министерство Эргономики

Постгуманизм оказывается вообще не трансгуманизм: 1) Он из сферы континентальной философии, феминизма -надцатой волны, "критической теории", постколониализма и постмодерна. Неточно и заумно с первого слова. Теоретика-академика здесь встретить проще, чем практика-технократа. В нем царит "принципиальный отказ от позитивистского языка инженеров". 2) Он более радикальный, чем трансгуманизм. Если последний называют "ультрагуманизмом", гуманизмом на стероидах, со снятыми ограничителями, то постгуманизм разрушает "человеческое" фундаментально, как категорию. Разница между человеком и ИИ в результате стирается точно так же, как и между человеком и животным, сознанием и материей, живым и неживым, рациональным и нерациональным, техникой и природой, техникой и культурой... даже границы тела расплываются и острее поднимается вопрос отказа от центрированной на человеке морали. 3) Положение техники не в будущем — вот откроем и поменяемся, — а в прошлом: именно через технику мы как вид и определяемся с самого начала. 4) Учитывая все это, постгуманизм разнообразней. В его рамках можно заявить что угодно нечеловеческое, в том числе и совместимое с трансгуманизмом. В том числе и антигуманистичное (хотя исторически антигуманизм был до постгуманизма). 5) Трансгуманизм позитивен, он — программа, а постгуманизм — это критика, протест, отказ — или свобода. Posthumanism, Transhumanism, Antihumanism, Metahumanism, and New Materialisms

Чем меньше смешивались — тем разнообразнее говорят Логика подсказывает простое: где народы активно перемешивались, там и генов больше, значит, и языков должно быть больше. Исследователи из Университета Цюриха и Университета Кальяри проверили это на мировых данных и получили ровно обратное. Картина такая. Регионы, сформированные миграцией и смешением, действительно богаты генетическим разнообразием — но их языки структурно похожи друг на друга. А там, где популяции долго сидели в изоляции, генетическое разнообразие ниже, зато языки устроены куда разнообразнее. Как это считали. Взяли крупные генетические и лингвистические массивы данных и сопоставили генетическую вариацию между людьми со структурной вариацией между языками в каждом регионе. Отдельно вычли всё, что могло исказить результат: географическую близость, плотность населения, условия среды и глубокую историю популяций — вплоть до того, когда вообще был заселён континент. Механизм, по словам соавтора Кьяры Барбьери, довольно простой: контакт увеличивает генетическое разнообразие, но одновременно разгоняет распространение языковых черт — и языки становятся похожими. Изоляция ограничивает гены, но даёт языкам развиваться самостоятельно. Отсюда понятно, почему Новая Гвинея и Гималаи — мировые чемпионы по языковому разнообразию. Генетически они относительно изолированы, а структура их языков исключительно разнообразна. @vselennayaplus

Как собака стала нашим лучшим другом В захоронениях возрастом 14 тысяч лет собаки лежат рядом с людьми. Они есть в древнем искусстве всех континентов, в мифах и религиях практически любой культуры. Пятнадцать тысяч лет совместной истории и результат сегодня перед глазами: от чихуахуа, помещающейся в сумку, до дога ростом по пояс. Археолог Питер Митчелл в новой работе First Dogs разбирает, как из одного вида получилось такое разнообразие. Его главный тезис: одомашнивание не было моментом, когда человек «взял» волка. Это был долгий процесс, где обе стороны поначалу выступали примерно на равных, а ключевую роль играли охотники-собиратели. Задолго до того, как люди научились контролировать растения и других животных. Дальше пути разошлись по географии. Причём буквально на уровне костей и генов. В Арктике собаки стали тягловыми животными, и скелет отреагировал: характерные нагрузки на позвонки, массивные кости конечностей, приспособленные тащить тяжести по льду. Изотопный анализ древних костей показал ещё кое-что — в прибрежных районах люди и собаки ели практически одно и то же, в основном морскую пищу. На Тибетском нагорье случилось совпадение поразительнее. Собаки и их хозяева независимо приобрели похожие генетические адаптации к разрежённому воздуху. У тибетских собак нашли конкретные гены, помогающие жить на высоте, где обычным породам тяжело, — и они зеркалят адаптации местного населения. В тропических лесах Южной Америки и Юго-Восточной Азии сложился другой типаж: некрупные, юркие охотничьи собаки, умеющие вести зверя в густой растительности. Этнографы описывают, как местные жители отбирали перспективных щенков и порой подмешивали кровь диких псовых, чтобы освежить нужные качества. @vselennayaplus