Пшеница — говнокод, надёрганный из трёх разных проектов. Натурально три разных растения, склеенных в одно. Фигли вы хотели, гексаплоидия — шестикратный набор хромосом. Наш размер генома — 3,3 миллиарда букв. А у пшеницы 17 миллиардов. Она охренела! Первое слияние прошло 500 тысяч лет назад, мы тут ни при делах, оно само. Дикая пшеница Triticum urartu (геном AA) слилась в экстазе с не менее дикой травой из рода Эгилопс (геном BB). Причём новая трава тоже не так, чтобы была хорошо отрефакторина, мусора там в коде было очень дофига. И за каким-то хреном потомки этих двух странных растений не стали стерильными. Получился новый вид с геномом AABB — дикая пшеница полба. Из её потомка сегодня делают твёрдые сорта пшеницы (для итальянских паст и макарон). Второе слияние — уже наша работа, мало нам было нормальной пшеницы, захотелось помягче. 8-10 тысяч лет назад в районе Плодородного полумесяца (Турция, Сирия, Ирак) начали сажать AABB и как-то скрестили её с сорняком Aegilops tauschii (геном DD). И эта хрень прижилась! Получилось растение AABBDD — хлебная мягкая пшеница. Там же прошла офигенно большая работа. Пшеница специально делает ветки ломкими, чтобы семена падали на землю. За это отвечают 2 переключателя. Если сломать только один переключатель, пшеница всё равно будет частично разваливаться. Мутация должна была сломать оба независимых гена в одном организме. Поэтому пшеницу пришлось брутфорсить несколько тысяч лет. Тысячи лет поколения древних людей мучились ради вашего круассана, собирая рассыпающееся зерно с земли, пока не нашлось растение с двойной мутацией. Теперь возвращаемся к AABBDD — почти каждый ген у пшеницы есть в трёх почти одинаковых версиях. Если у нас сломается один важный ген — будет тяжёлая болезнь. Если у пшеницы ломается ген из набора A, его работу легко подстраховывают копии из наборов B и D. Поэтому она выживает и в Индии, и в Сибири. И да, теперь вы можете представить, как этот геном пшеницы читали учёные — им же надо было собирать пазл из кучи мелких деталей. А детали в одно и то же место подходили разные! Они там прокляли всё ) Образовался даже Международный консорциум по секвенированию генома пшеницы, потому что 20% мировых калорий. Собственно, вот работа про это. Узнали, что 3 субгенома работают на удивление слаженно, нет субгеномного доминирования. Если ген дублируется в трёх копиях, растение обычно использует их все. Для чего всё это делали: есть сорта с полым стеблем (он легко ломается ветром и его любят есть насекомые) и с твёрдым сплошным стеблем. Раньше селекционерам приходилось скрещивать растения и долго выращивать их, чтобы посмотреть, какой стебель получится. Тут же быстро нашли конкретный ген на хромосоме 3B, отвечающий за плотность стебля, и сварили генетический маркер. Селекционер берёт кусочек листа, капает реактивом и сразу видит, будет стебель твердым или нет. Это экономит годы работы. Заодно отредактировали сразу 3 гена-регулятора цветения CRISPR-Cas9. Получилось! Отредактированная пшеница цвела на 2–3 дня раньше. В итоге основные фичи релизов: — Полиплодия дала возможность сколько угодно экспериментировать с кодом. — Появилась температурная устойчивость. — Выросли длинные усы на колосе. Когда сухо, они сжимаются, когда влажно — расправляются. Они буквально вкручивали зерно в землю. — Улучшили бронезащиту от птиц, жуков и засухи. — (Где-то тут начался направленный отбор человеком) прочные колосья — чтобы зерно не осыпалось, а прижималось к стеблю. — Чешуя перестала намертво прирастать к зерну. Можно было чистить кучей, а не по одному. — Отбирали самые крупные зёрна, в них стало много крахмала и белка. — От удобрений колос становился длинным, гнулся от ветра, и пшеница падала на землю и гнила. Привили ген карликовости — сделали коротким и прочным. Так что когда следующий раз увидите проект с полностью разным кодом бека для веб-версии, приложения и мобильного приложения — вспомните пшеницу! -- Вступайте в ряды Фурье! | Лучшие посты Двое влюбленных лежали во ржи. Тихо комбайн стоял на межи. Тихо завелся, тихо пошёл... Кто-то в буханке полпальца нашел!

Самец, который врастает в самку Иногда эволюция выдаёт решения, до которых не додумался бы ни один сценарист. У некоторых глубоководных удильщиков крошечный самец находит самку, прикусывает её и больше не отпускает никогда. Ткани срастаются, кровеносные системы соединяются, и дальше он живёт как придаток: получает питание через общий с ней кровоток и существует ради одной задачи — быть под рукой, когда самка соберётся размножаться. Явление называется половым паразитизмом и известно давно. Непонятно было другое: почему так делают лишь некоторые виды удильщиков, хотя в темноте на глубине в километр партнёра трудно найти вообще всем. Наблюдать за этим напрямую невозможно — рыбы живут в сотнях и тысячах метров под поверхностью. Поэтому исследователи из Токийского университета построили математическую модель. Модель прогоняет жизненный цикл целиком: встречу самца с самкой, вероятность прирастания, шансы на потомство и передачу признаков дальше. И, что важнее, считает не только выгоды, но и цену. А цена немаленькая. Самка тратит ресурсы на содержание приросшего самца — это уменьшает число потомков за её жизнь и может укорачивать саму жизнь. Самец же навсегда отказывается от любых других самок: одна ставка, никаких запасных вариантов. Вывод такой: стратегия окупается только там, где гарантия партнёра перевешивает эти издержки. Авторы называют это «репродуктивной страховкой». Именно баланс выгод и затрат, а не редкость встреч сама по себе, объясняет, почему полный половой паразитизм — большая редкость даже среди глубоководных рыб. Условия тяжёлые почти у всех, а срослись — единицы. @vselennayaplus

Учёные составили карту щекотки Наша непостоянная рубрика «Безумные эксперименты» пополнилась свежим исследованием. Двое нейробиологов из Университета Радбауд собрали 448 человек с тремя разными культурными бэкграундами: голландским, греческим и китайским. Каждый заполнял анкету про свой опыт щекотки, а потом закрашивал на компьютерной модели тела зоны, где ему щекотно. Затем то же самое — для боли и для приятных прикосновений, чтобы было с чем сравнивать. Результат: шея, подмышки, живот и ступни. Одинаково у всех, независимо от культуры. Причём сильнее всего щекотка бьёт по участкам, к которым в обычной жизни редко прикасаются. Опыт тоже оказался почти всеобщим — 98,4% участников кто-то когда-то щекотал, 95,8% щекотали сами. Казалось бы, очевидный результат. Но нет: прикосновения, которые мозг обрабатывает эмоционально, те же объятия — люди из разных культур считывают по-разному. У щекотки такого разброса не нашлось. Самое интересное — сравнение карт. Зоны щекотки не совпали ни с картой боли, ни с картой приятного касания. По словам первого автора работы, щекотка «похоже, представляет собственный класс — и физиологически, и психологически», а не побочный продукт других ощущений. Тут важно различать два разных явления. Гаргалезис — та самая щекотка от сильных повторяющихся нажатий, от которой смеются и извиваются. Книсмезис — лёгкое пёрышко по коже, смеха не вызывает. Её изучали активно, потому что она похожа на зуд, а зуд сопровождает кучу болезней. А вот гаргалезис, по словам нейробиолога Михаэля Брехта из Берлина, до сих пор остаётся «очень плохо понятым ощущением». Хотя явление куда древнее нас. Человекообразные обезьяны щекочут друг друга, крысы и сурикаты реагируют на щекотку от человека — значит, ощущение пережило миллионы лет эволюции. @vselennayaplus

Как собака стала нашим лучшим другом В захоронениях возрастом 14 тысяч лет собаки лежат рядом с людьми. Они есть в древнем искусстве всех континентов, в мифах и религиях практически любой культуры. Пятнадцать тысяч лет совместной истории и результат сегодня перед глазами: от чихуахуа, помещающейся в сумку, до дога ростом по пояс. Археолог Питер Митчелл в новой работе First Dogs разбирает, как из одного вида получилось такое разнообразие. Его главный тезис: одомашнивание не было моментом, когда человек «взял» волка. Это был долгий процесс, где обе стороны поначалу выступали примерно на равных, а ключевую роль играли охотники-собиратели. Задолго до того, как люди научились контролировать растения и других животных. Дальше пути разошлись по географии. Причём буквально на уровне костей и генов. В Арктике собаки стали тягловыми животными, и скелет отреагировал: характерные нагрузки на позвонки, массивные кости конечностей, приспособленные тащить тяжести по льду. Изотопный анализ древних костей показал ещё кое-что — в прибрежных районах люди и собаки ели практически одно и то же, в основном морскую пищу. На Тибетском нагорье случилось совпадение поразительнее. Собаки и их хозяева независимо приобрели похожие генетические адаптации к разрежённому воздуху. У тибетских собак нашли конкретные гены, помогающие жить на высоте, где обычным породам тяжело, — и они зеркалят адаптации местного населения. В тропических лесах Южной Америки и Юго-Восточной Азии сложился другой типаж: некрупные, юркие охотничьи собаки, умеющие вести зверя в густой растительности. Этнографы описывают, как местные жители отбирали перспективных щенков и порой подмешивали кровь диких псовых, чтобы освежить нужные качества. @vselennayaplus

Одомашнивание не заканчивается. Но кто в нём меняется? Пятнадцать лет назад биолог Грейс Кэрролл завела кошке аккаунт в соцсети, и знакомые сочли это чудачеством. Сегодня у кошачьих страниц миллионы подписчиков, животных возят в рюкзаках и колясках, а опросы стабильно показывают: подавляющее большинство владельцев считает питомца членом семьи. Вопрос — изменились кошки или мы? Дело в том, что одомашнивание — не процесс с финишной чертой. Жизнь рядом с человеком продолжает перекраивать животных спустя тысячи лет после первой встречи. Наглядный пример дала группа Кевина Парсонса из Университета Глазго. В 2020 году они сравнили черепа городских лондонских лисиц и сельских. У городских морда короче и шире, а мозговая коробка меньше — такие изменения обычно сопровождают одомашнивание. Город благоволит лисам, которые меньше боятся людей и лучше пользуются человеческой едой и укрытиями. С кошками сложнее. В отличие от собак, которых выводили под работу, кошки одомашнились сами: пришли к первым земледельческим поселениям за грызунами. Их главный козырь — гибкость. Где еды мало, они живут поодиночке и охраняют территорию. Где вдоволь (то есть рядом с нами) — терпят друг друга и собираются в группы. Возможно, терпимость к сородичам появилась у них раньше, чем к людям. Добавьте критическое окно: котёнок, который с двух до семи недель регулярно получает приятный опыт общения с человеком, куда вероятнее вырастет уверенным и дружелюбным. Похоже, способность к близким отношениям у кошек была всегда — просто сложились условия. А вот люди изменились сильно. Рождаемость упала с почти пяти детей на женщину в 1950-м до чуть больше двух сегодня. Мы позже становимся родителями, дольше живём одни — и всё чаще закрываем питомцами то, что раньше закрывала семья. Вид, которого ценили за ловлю грызунов, теперь ходит к зоопсихологу и имеет медстраховку. Кошки, возможно, продолжают меняться. Но заметнее изменились их хозяева. @vselennayaplus