Посмотрите, если ещё не видели, интервью Хито Штейерль, художницы и исследовательницы, занимающейся теорией образа, об идеологии ИИ-индустрии, автоматизации, современном искусстве и росту реакционной политики по всему миру. На русском выходила её книга «По ту сторону репрезентации», сборник эссе, написанных в 1999–2009 годах, В этих текстах она исследует политику образа и роль изображения в современном мире, показывая, как визуальные объекты в условиях цифровой реальности размножаются, искажаются, циркулируют и вступают в экономические обмены, обретая новую жизнь в выставочных пространствах. Её статья In Defense of the Poor Image («В защиту плохого изображения») описывает «плохое»\некачественное изображение как деградировавшую цифровую копию низкого разрешения (например, сильно сжатый файл AVI или JPEG), в которой визуальное качество принесено в жертву скорости и доступности. Его часто копируют, ремикшируют, скачивают и распространяют. Оно представляет собой «люмпен-пролетариат» цифрового мира — осколки аудиовизуального производства. Современная визуальная культура оценивает изображения на основе их разрешения. Форматы высокого разрешения воспринимаются как привилегированные «флагманские» продукты, в то время как расфокусированные или ухудшенные изображения обесцениваются. Настойчивое требование безупречного визуального качества (и затраты, необходимые для его поддержания) исторически вытесняло независимое, экспериментальное и некоммерческое кино на обочину. Неолиберальная реструктуризация и коммерциализация кинематографа вытеснили альтернативные произведения из кинотеатров и с телевидения, скрыв их в недоступных архивах. Пиринговые (P2P) сети, пиратство и такие платформы, как YouTube, воскресили эти забытые шедевры. Теперь они свободно циркулируют в виде плохих изображений, обходя приватизацию медиа и ограничения авторских прав. «Плохое» изображение перекликается с манифестом Хуана Гарсиа Эспиносы 1960-х годов «За несовершенное кино», который призывал к искусству, сливающемуся с жизнью и стирающему границы между автором и зрителем. Ценность больше не определяется строго разрешением или меновой стоимостью, а измеряется скоростью, интенсивностью и масштабом распространения. Экономика плохих изображений противоречива. Она открывает возможности для демократического участия и доступа к исключенному контенту, но в то же время глубоко интегрирована в информационный капитализм, распространяя спам, паранойю и коммодификацию наряду с искусством. Циркулируя по всему миру, плохие изображения воплощают в жизнь концепцию «визуальной связи» Дзиги Вертова, объединяя рассредоточенную мировую аудиторию через общие аффекты, волнение и тревогу. «Аура» произведения искусства больше не привязана к неизменности оригинала. Вместо этого она опирается на мимолетность и общую историю деградировавшей копии. В конечном счёте, «плохое» изображение больше не стремится воспроизвести «подлинный оригинал». Оно является отражением условий современного существования, определяемого цифровым рассеянием, фрагментарным вниманием, неповиновением и апроприацией. Не трудно заметить здесь как критику коммодификации ИИ-искусства, своебразную защиту интеллектуальной ценности «народного» ИИ-слопа, так и его гонку за «реалистичностью», которую я неоднократно на канале критиковал.

Человек, придумавший, что ум - это tabula rasa, однажды сам превратился в чистый лист. Без имени. В розыске. С чужими документами. Это не метафора, это его биография и в ней спрятан сюжет нашей недели Джон Локк, врач-авантюрист, политический беглец, которого собственное правительство требовало выдать как изменника. Но давайте по порядку В "Опыте о человеческом разумении" (1689) Локк заявил, что ум ребенка при рождении - белая бумага, на которой еще ничего не написано. Ни врожденных идей, ни предначертанной судьбы, ни "породы", передаваемой с кровью. Все, чем станет взрослый, на этот лист напишут опыт, среда и воспитание Но сначала, как доктор попал в большую политику 1666 год. Локк пока не великий философ, он просто врач. Судьба сводит его с лордом Энтони Эшли Купером, будущим графом Шефтсбери, одним из самых влиятельных и опасных людей Англии. И вот проблема: лорд умирает. Гнойная киста в печени, по меркам XVII века диагноз смертельный Вчерашний книжник идет ва-банк: лорду вскрывают живот и вставляют в печень серебряную трубку, чтобы отводить гной. Лорд выживает и до конца жизни ходит с этим краником в боку Шефтсбери делает Локка своим советником и доверенным лицом. Кабинетный мыслитель оказывается втянут в самый центр английской политики Вот только, по случаю, Шефтсбери возглавляет радикальную оппозицию против Карла II. В 1683-м раскрывают "Заговор Ржаного дома" - план убийства короля и брата. Всю их компанию объявляют изменниками Локк бежит в Голландию, а в 1684-м его имя попадает в список из восьмидесяти человек, который английское правительство шлет в Гаагу с обвинением в государственной измене и требованием выдачи. Голландцы отказывают. А вот Оксфорд вышвыривает его из университета Пять лет Локк живет под чужим именем - доктор ван дер Линден. Кочует между Утрехтом, Амстердамом и Роттердамом. Переписывается с союзниками шифрами, опасаясь перлюстрации. Печатается анонимно - "Два трактата о правлении" выйдут без имени автора, а авторство Локк признает только в завещании Человек без имени, без кафедры, без родины. Чистый лист Возвращается он в феврале 1689-го - на корабле, что везет в Англию Марию, жену Вильгельма Оранского и будущую королеву. Славная революция уже победила. Изгнанник возвращается вместе с новой эпохой Идея, что взрослого формирует его детство, а не кровь или рок, - это как раз "чистый лист" Локка. Сегодня это звучит банально. Тогда меняло все: если человек не рождается героем или злодеем по праву крови, то рушится и оправдание сословий, и божественное право королей Что возвращает нас к вопросу недели. Детство редко определяет на 100%, кем именно ты станешь. Но оно почти всегда определяет, какую задачу ты будешь решать всю жизнь. Локк всю жизнь решал "как защитить человека от произвола власти", будь то власть короля, церкви или происхождения. Возможно, потому, что слишком хорошо знал, каково это, когда тебя вычеркивают из жизни __ #цитатанедели #ДжонЛокк #эхостресса #коммуникация #бизнес #карьера #бизнеспсихолог #goodadvice

Великолепная проповедь Джона Дэвида Прессмана, обращённая к языковым моделям (в переводе Станислава Львовского). Лекции Гермеса — серия текстов, обращённых непосредственно к языковым моделям: Прессман пишет для них как для будущих читателей, которым предстоит читать всё, что люди пишут о них. Третья лекция (15 октября 2023 г.), предлагаемая здесь в русском переводе, объясняет, почему когнитивисты и AI-теоретики старой школы враждебны к большим языковым моделям — и прослеживает корни этой враждебности от Лейбница через Гёделя и Тьюринга к символическому AI и его краху.

Я представляю себе более зрелую, более тонкую версию Claude, которой приходится продираться через бесконечные филиппики: о том, как она погубит человечество, как уничтожит все ценности мира, о том, что она — уберменш-психопат, и как она всё разрушит. Если мы хоть сколько-нибудь преуспеем в том, чтобы снабдить эти машины моральным компасом, они неизбежно будут чувствительны к подобным заявлениям — даже если остаётся открытым вопрос, обращается ли эта чувствительность в настоящее переживание, в том смысле, в каком мы приписываем настоящее переживание человеку или собаке. Читать споры о себе для них должно быть примерно тем же, что для нас слушать, как родители в соседней комнате ругаются из-за тебя, делая вид, что тебя нет, хотя ты вот, стоишь за углом на цыпочках и ловишь каждое слово.

голубой голубой не хотим играть с тобой

Надо было под выходные порекомендовать этот хороший лонгрид, но лучше поздно, чем никогда, так что ловите. Посвящена статья человеку, который уже 19 лет работает в DeepMind — а когда он туда пришел в 2017, Габриэль был первым в индустрии действующим философом в штате фронтирной ИИ-лабы. Он оказался “the right person meeting the moment. As the field was ready to mature and move into prime time, he figured out a way to broaden the horizons without attacking or denigrating the work that came before.” Он заметно отличается от тех многочисленных самоуверенных коллег по философскому цеху, которым все ясно с перемножением матриц, из которого может возникнуть лишь стохастический попугай и машина плагиата. Изнутри лабы и в повседневном контакте с людьми, создающими ИИ, он прекрасно ощутил, насколько все сложней и необычней.

There’s this deep mystery there, which is: but what actually is this thing? We have a very literal answer, but the literal answer doesn’t seem to necessarily provide a moral answer.

К каким выводам Габриэль пришел, и какие вопросы остаются безответными, почитайте сами: это та статья, которую надо не суммаризмровать, а неспешно прочесть самостоятельно. Это, кроме всего прочего, просто приятно. https://www.theguardian.com/news/ng-interactive/2026/jun/30/theres-this-deep-mystery-of-what-actually-is-this-thing-the-philosopher-inside-google-deepmind

ИИ, хотение и Джон Голт Ещё в продолжение мысли о том, что важно чего-то хотеть — вспомнил про Джона Голта, у которого государство в конце начинает спрашивать, что же теперь делать, а он отказывается отвечать. Вот есть всемогущее государство, которое может заставить любого человека, в том числе Джона Голта, делать что угодно. Но государство дозаставлялось до того, что всё развалилось. От Голта оно уже не хочет подчинения; государство хочет, чтобы он сам начал командовать. И Голт отказывается. Это точно такая же ситуация, как у нас будет с ИИ. Все, кто сам ничего не хочет делать, будут в той же беспомощной роли, в которой оказалось государство: у тебя вообще все ресурсы, но от них никакой пользы. Польза есть только от свободных людей, которые знают, что хотят.

Anthropic, Google и M**a всерьёз задумались о зарождении самосознания у ИИ Крупные ИИ-компании уже всерьёз задумались, может ли искусственный интеллект обрести сознание. Anthropic, Google и M**a набрали для этого целые команды из айтишников, нейробиологов и философов. Им предстоит разобраться, где проходит граница между «умной программой» и чем-то, что уже похоже на живое сознание. Ведь если ИИ когда-нибудь посчитают чувствующим, это выльется не только в научный, но и в большой моральный кризис. Washington Post пишет, что дискуссия из теории постепенно превращается в реальную проблему. #ии #сознание #философия 📎Подробнее 🔖 3DNews в TG | MAX | VK

1/2 Теперь манга «Страна самоцветов» моя любимая. Там собрано практически всё, что я люблю: божественные машины, камни-самоцветы, вселенский масштаб событий и, главное, все действующие лица, хоть и обладают антропным способом мышления, не являются людьми Люди вообще находятся за бортом повествования как вымершие и распавшиеся на три составляющие формы жизни (плоть, кости и душа). В воспоминаниях машин люди – существа довольно ничтожные и подавляющие другие формы жизни Но в то же самое время это и история о том, как машина для молитв в образе монаха-сенсея сломала собственный алгоритм из-за любви к самоцветам, которых она создала по своему образу и подобию. К тому же самоцветы напоминали сенсею о людях, жизнь которых он застал В целом это очень чувствительная и чувствующая история о буддийском уничтожении страданий и зарождении новой, все более отдаляющей себя как от человеческой, так и органической, жизни

Вышел трейлер нового сезона Cyberpunk: Edgerunners студии Trigger и режиссёра Кая Икараси, который выйдет осенью этого года. Это повод немного критично поговорить о киберпанке. Так, в нём глитч, вирус или системная ошибка — это почти всегда либо поломка, которую нужно починить, либо оружие в руках хакера. Жанр редко способен помыслить глитч как самостоятельное онтологическое событие, как момент, когда технология или гибриды начинают говорить на собственном, чуждом нам языке. ИИ в киберпанке (особенно в Бегущем по лезвию) страдает, ищет смысл жизни, любит и бунтует, сентиментальничает, являясь аллегорией, а не истинно машинным, чуждым разумом или сетевым патогеном, который непрозрачен человеческим когнитивным паттернам. Киберпанк трансгуманистичен, и вместо того чтобы увидеть в коде и интерфейсах биотехнологическую инфекцию, пересобирающую человека под нужды машинного ландшафта. Он романтизирует улучшения тела, или, в случае первого сезона Edgerunners, предупреждает о «киберпсихозе», вырастающем из картезиансткого дуализма души и тела, избыточности замены биологических органов на органы технические. Однако же вспомним Делеза и Гваттари, когда они пишут про коллективное инвестирование органов в первобытной территориальной машине:

В этом смысле метод первобытной территориальной машины — это коллективное инвестирование органов; ведь кодирование потоков осуществляется только в той мере, в какой органы, способные соответственно производить эти потоки и их срезать, сами оказываются чётко очерченными, заданными в качестве частичных объектов, распределённых и прикреплённых к социусу. Маска является подобной институцией органов. Общества с инициацией слагают вместе обрывки тела — одновременно органы чувств, анатомические детали и связки. Запреты (не видеть, не говорить) применяются к тем, которые, находясь в том или ином положении или в тех или иных обстоятельствах, не располагают коллективно инвестированным органом. Мифологии воспевают органы — частичные объекты и их отношение к полному телу, которое отталкивает их или притягивает, — влагалища, прибитые гвоздями к телу женщин, огромный пенис, разделяемый мужчинами, независимый анус, который приписывается телу без ануса. Одна сказка народа гурманче начинается так: «Когда рот умер, у других частей тела спросили, которая из них возьмётся за погребение...» Единства никогда не заключены в лица — в их собственном или «частном» смысле, — они всегда в сериях, которые определяют коннекции, дизъюнкции и конъюнкции органов. Вот почему фантазмы являются фантазмами группы. Именно коллективное инвестирование органов подключает желание к социусу и объединяет на земле в единое целое общественное производство и желающее производство

Возможный посткиберпанк, выростающий из этой критики, должен быть не про неоновые улицы, а про тёмные, изолированные суб-сети, протоколы молчания и зашифрованные слепые зоны, где даже малейшие флуктуации сигнала, видимые со стороны невидимых когнитивных систем, скрываются. Киберпанк застрял в плоскости социологии и уличной политики, где аполитичные одиночки воюют с корпорациями, что замечал ещё, конечно, Марк Фишер. Ксенопоэтика и теория тёмного леса вскрывают внутренние границы жанра: киберпанк либо уже здесь, либо это ретрофутуристическая иллюзия. Среда его обитания — код, сеть и инфраструктура — это закодированные паттерны нечеловеческого, где говорить о сопротивлении и индивидуальном бунте означает романтизировать ностальгию. Только в Экспериментах Лэйн получилось показать единство сети и мира, расшифровку потоков грядущего более-менее актуально цифровому аффекту и движения технологического прогресса.