Заметил я, что фраза lorem ipsum обрезалась на labore ut dolore - и вспомнил мысль, которая меня посетила, когда я читал эпиталаму Чадаева "ратному труду". На Руси еще в позднесоветское время так повелось, что "культурологи" народились от философов, и как младшие философы, не утруждали себя фактами, а в лучшем случае начетничали (то есть пересказывали чужой пиздеж без ссылок), в худшем же упирали покрепче перст в чело (то есть в палец в лоб) и начинали нести от ветра головы своея (то есть поток сознания). Таким методом и разивали "культурологию". Но и простое начетничество может, однако, пригодится. Так вот, в русском языке есть очень серьезное различие между "труд" и "работа". Крестьяне никогда не говорили "я трудился", "полевой труд"... только "работал", "работа". А "труд" в народной речи и культуре - корень от "усталость". В современном это живо вполне - "трудно", "утрудился". "Труд" - это то, чем Бог Адама проклял. И это различие уходит корнями в праиндоевропейские языки - латинское labor исходно "прилагать усилие", и по первому значению классической эпохи - "рожать". Или берем "Поучение" Владимира Мономаха - "и вот как я трудился, охотясь" (следует перечень достижений, инцидентов и травм). А откуда, спрашивается, образованные горожане XIX века позаимствовали культ труда? "Я от ржаного колоса не отличу ячменного, а мне поют "трудись!" (Некрасов). А это у нас из Европы, от католиков. В классической римской культуре противопоставлялись не труд и безделье, а otium (личные дела, от управления имением до чтения книг) и negoitum - общественные дела (которые уже Марциал в конец I века высмеивал, но бесполезная суета на форуме общественно одобрялась). А далее у нас уже в IV веке появляется Аврелий Августин Гиппонский, который в "Исповеди" и вводит понятие "труда" - именно как "напряг": "умножены были труд и печаль для сыновей Адама". Но напрягаться, по Августину, душеполезно! "Да, Господи, я работаю над этим и работаю над самим собой: я стал сам для себя землей, требующей тяжкого труда и обильного пота. " И вот отсюда и понеслось... Дальше "Этимологии" Исидора Севильского, дальше "Сумма" Фомы Аквинского - словом, "здесь мерилом работы считают усталость". Ну а дальше пришла светская культура, которая откинула обоснование (Бога), но переняла ценности (не сидеть сложа руки). Итак, а что же с выражением "ратный труд"? А оно впервые в русском языке появляется в тексте "Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки" Анисима Радишевского, перевод с немецкого "Kriegsbuch" Леонгарда Фронспергера, опубликовал Василий Рубан в 1790 году. И там оно означает вид наказания за проступки. То, что сейчас называется "внеочередной наряд на службу". А в литературной речи едва ли не самое первое вхождение - это "Война! война!" нашевсе 1821 год: " Ужель ни бранный шум, // Ни ратные труды, ни ропот гордой славы, // Ничто не заглушит моих привычных дум?" Но и у Пушкина, как видим, это еще больше "нагрузка", чем "подвиг". И только на излете "Серебряного века" с его декадентскими изломами, в 1914 году это выражение "ратный труд" начинают употреблять с привычным нам пафосом - и сразу массово. Царская пропаганда зря хлеб не ела. Оттуда оно и пришло в советский язык - над чем больше всех поработали в 1960-х Твардовский, Слуцкий и другие ИФЛИсты. Но, увы, такой уровень начетничества нашим "культурологам" не по силам. Интеллектуальной каши мало ели (и не той, что следует). 😝

Выложил на сигму моё эссе о возможности невозможного в Disco Elysium, о трансгрессивной роли рейв-культуры в игре и вне её, грузе прошлого и ускользающего будущего, и, конечно, о Марке Фишере.

Disco Elysium является комплексным произведением о революционной надежде, зависимостях, грузе прошлого и ускользающего будущего, ситуационистски дрейфующего по улицам города Ревашоля. Марк Фишер в небольшой статье о рейве и его влиянии на искусство и культуру говорит о рейве как о барочном солнечном ударе. Он цитирует Фредрика Джеймсона в книге «Валентности диалектики»: «Время от времени, подобно больному глазному яблоку, в котором возникают тревожные вспышки света, или подобно барочным солнечным вспышкам, когда лучи света из другого мира внезапно врываются в этот, нам напоминают, что Утопия существует и что возможны другие системы, другие пространства» . «Биты и яркий свет, чтобы разрушить ложь. Нервные импульсы для коллективного тела. Мы очень похожи по базовой структуре, достаточно жесткого бита, чтобы пробудить всех к истинному призванию — к единству!».

Вышел трейлер нового сезона Cyberpunk: Edgerunners студии Trigger и режиссёра Кая Икараси, который выйдет осенью этого года. Это повод немного критично поговорить о киберпанке. Так, в нём глитч, вирус или системная ошибка — это почти всегда либо поломка, которую нужно починить, либо оружие в руках хакера. Жанр редко способен помыслить глитч как самостоятельное онтологическое событие, как момент, когда технология или гибриды начинают говорить на собственном, чуждом нам языке. ИИ в киберпанке (особенно в Бегущем по лезвию) страдает, ищет смысл жизни, любит и бунтует, сентиментальничает, являясь аллегорией, а не истинно машинным, чуждым разумом или сетевым патогеном, который непрозрачен человеческим когнитивным паттернам. Киберпанк трансгуманистичен, и вместо того чтобы увидеть в коде и интерфейсах биотехнологическую инфекцию, пересобирающую человека под нужды машинного ландшафта. Он романтизирует улучшения тела, или, в случае первого сезона Edgerunners, предупреждает о «киберпсихозе», вырастающем из картезиансткого дуализма души и тела, избыточности замены биологических органов на органы технические. Однако же вспомним Делеза и Гваттари, когда они пишут про коллективное инвестирование органов в первобытной территориальной машине:

В этом смысле метод первобытной территориальной машины — это коллективное инвестирование органов; ведь кодирование потоков осуществляется только в той мере, в какой органы, способные соответственно производить эти потоки и их срезать, сами оказываются чётко очерченными, заданными в качестве частичных объектов, распределённых и прикреплённых к социусу. Маска является подобной институцией органов. Общества с инициацией слагают вместе обрывки тела — одновременно органы чувств, анатомические детали и связки. Запреты (не видеть, не говорить) применяются к тем, которые, находясь в том или ином положении или в тех или иных обстоятельствах, не располагают коллективно инвестированным органом. Мифологии воспевают органы — частичные объекты и их отношение к полному телу, которое отталкивает их или притягивает, — влагалища, прибитые гвоздями к телу женщин, огромный пенис, разделяемый мужчинами, независимый анус, который приписывается телу без ануса. Одна сказка народа гурманче начинается так: «Когда рот умер, у других частей тела спросили, которая из них возьмётся за погребение...» Единства никогда не заключены в лица — в их собственном или «частном» смысле, — они всегда в сериях, которые определяют коннекции, дизъюнкции и конъюнкции органов. Вот почему фантазмы являются фантазмами группы. Именно коллективное инвестирование органов подключает желание к социусу и объединяет на земле в единое целое общественное производство и желающее производство

Возможный посткиберпанк, выростающий из этой критики, должен быть не про неоновые улицы, а про тёмные, изолированные суб-сети, протоколы молчания и зашифрованные слепые зоны, где даже малейшие флуктуации сигнала, видимые со стороны невидимых когнитивных систем, скрываются. Киберпанк застрял в плоскости социологии и уличной политики, где аполитичные одиночки воюют с корпорациями, что замечал ещё, конечно, Марк Фишер. Ксенопоэтика и теория тёмного леса вскрывают внутренние границы жанра: киберпанк либо уже здесь, либо это ретрофутуристическая иллюзия. Среда его обитания — код, сеть и инфраструктура — это закодированные паттерны нечеловеческого, где говорить о сопротивлении и индивидуальном бунте означает романтизировать ностальгию. Только в Экспериментах Лэйн получилось показать единство сети и мира, расшифровку потоков грядущего более-менее актуально цифровому аффекту и движения технологического прогресса.