🫀 Что станет с сердцем после полёта на Марс? Путь до Марса занимает ~9 месяцев в одну сторону. Всё это время космонавты будут получать дозу космической радиации. Учёные из США проверили на крысах, какие последствия останутся после возвращения домой. И вот какие результаты получили:

⏺️ у 83% облучённых животных через год развился фиброз (доза соответствовала той, что может получить экипаж марсианской экспедиции); ⏺️ модель невесомости подавила иммунные клетки, уничтожающие опухоли; ⏺️ в ДНК клеток крови нашли изменения, которые у людей связаны с повышенным риском лейкоза и сердечно-сосудистых заболеваний.

Больше об эксперименте 💜 Подписывайтесь на Pro Космос в МАКС | ВК | ОК | Дзен

В Атлантику сбросили 150 тысяч тонн радиоактивных отходов. Спустя десятилетия содержимое контейнеров вытекает наружу В середине XX века для радиоактивных отходов нашли вполне подходящее место, которым, насколько могли судить власти, никто особенно не пользовался. Дно Атлантического океана. С 1949 по 1982 год туда отправили более 200 тысяч бочек общей массой свыше 150 тысяч тонн. По тогдашним правилам контейнеры должны были оставаться герметичными лишь до распада короткоживущих радионуклидов. Дальше содержимое могло постепенно выходить наружу и рассеиваться в океанской воде. Правда, некоторые вещества сохраняют радиоактивность тысячелетиями. Спустя десятилетия учёные добрались до захоронений и обнаружили проржавевшие бочки, из которых уже вытекают отходы. Но состояние контейнеров оказалось не единственным поводом для беспокойства. Исследование морского дна поставило перед учёными ещё один, куда более сложный вопрос.

От природных источников радиации человек получает 10 «банановых доз в час», от чашки кофе с утра — 0,1 банановой дозы (там тоже есть калий-40). Находясь в самолете, мы получаем уже радиационный эквивалент 30 «бананов» в час, а космонавт на МКС — пять тысяч в сутки (как от тонны бананов). При полете на Луну или Марс доза возрастет до 10 тысяч «бананов» в день. Теперь сравним это с нормативами в атомной индустрии. Атомщики, работающие на энергоблоке с реактором ВВЭР-1200 российского дизайна, по нормативам не должны получать больше 200 тысяч «бананов» в год. Реальные показатели, однако, значительно ниже: зачастую и 20 тысяч «бананов» в год не получается. Какие еще есть термины, которые помогут понять работников атомной индустрии, в нашем материале: https://naked-science.ru/article/column/atomnye-slovechki

500 грей — и хоть бы что Есть животное, которое переживает дозу радиации в сто с лишним раз выше смертельной для человека. Зовут его бделлоидная коловратка, размером она меньше миллиметра, и учёные уже больше десяти лет пытаются понять, как ей это удаётся. При дозах свыше 500 грей хромосомы коловратки разлетаются на десятки, а то и сотни обломков. Для любой клетки это приговор: разорванная ДНК — прямая дорога к гибели или к раку, потому и системы починки генома у всего живого работают как аварийная бригада. Вопрос был в том, как собрать обратно геном, превращённый в конфетти, и передать его потомству. Оказалось, коловратка Adineta vaga чинит себя не сразу. Часть фрагментов она просто оставляет как есть и передаёт их следующим поколениям в разобранном виде. А достраивает постепенно, используя целые участки гомологичной хромосомы как шаблон для копирования недостающих кусков. Починка растягивается на несколько поколений — и в итоге геном собирается обратно. Механизму дали имя BIHER, break-induced homologous extension repair. Если переводить на бытовой язык: ремонт не обязан заканчиваться в тот же день, когда случилась авария. Почему это важно за пределами микроскопических животных. Открытие показывает, что репарация ДНК умеет опираться на куда более гибкие и нестандартные схемы, чем предполагали. В перспективе это может помочь понять, к чему приводят сбои починки генома в человеческих клетках — в том числе при онкологических заболеваниях. Кстати, у Adineta vaga и без радиации хватает странностей: она размножается без самцов и спокойно переживает полное высыхание. @vselennayaplus

Что творится внутри реактора: история радиационной разведки «Укрытия» 3 мая 1988-го одна из скважин наконец дошла до шахты 4-го блока. Первым делом решили потыкать, что там. Потыкали длинным щупом — и он вместо разрушенной кладки уткнулся в противоположную стенку. Пробурили новые скважины, просунули перископ с камерой. Шахта реактора была пуста. По расчётам внутри должно было остаться около 90% топлива. То есть где-то пропали 180 тонн ядерного топлива — и их предстояло срочно найти внутри разрушенного, зашкаливающего радиацией блока, куда до этого годами не могли даже заглянуть. Что там было раньше — измеряли термометрами на 220-метровой проволоке, трубами с датчиками на вертолётном тросе, роботами из детской игрушки. Один датчик показал 200000 Р/ч и упёрся в свой потолок. А топливо всё это время лежало не там, где его искали.

Солнечная буря и пассажирский рейс На эшелоне, где-то между 8 и 14 километрами, вы получаете больше космической радиации, чем на земле: атмосферы сверху осталось меньше, и заслон работает хуже. В обычные дни доза понятна, измерена и вполне терпима. Вопрос в том, что происходит, когда Солнце “выходит из берегов”. Учёные из Космического центра Университета Суррея посчитали чем это может навредить. Во время бури в ноябре 2025 года уровень радиации на высоте полёта ненадолго подскочил почти в десять раз. А если приложить к сегодняшним маршрутам самую мощную бурю за всю историю наблюдений — февраль 1956 года, то картина выходит уже неуютной: пассажир такого рейса за один перелёт набрал бы годовую дозу «лётной» космической радиации. Более того, высокоэнергичная частица, влетая в микросхему, способна перевернуть бит, такие сбои называют Single Event Upsets. Пара штук в час — фоновая мелочь, любой современный самолёт к ней готов. В экстремальном событии счёт идёт на тысячи и это уже может повредить системы. Самое полезное в работе — то, что предлагается делать дальше. Отдельной шкалы для таких событий в авиации нет, а нынешние протонные оповещения кричат «волки» примерно десять раз на одно настоящее срабатывание. Команда собрала более точный инструмент, откалиброванный по наземным нейтронным мониторам. Он мог бы встроиться прямо в планирование полётов и давать внятный порог: когда просто наблюдать, когда менять маршрут, а когда не выпускать самолёты вовсе. @vselennayaplus

Как прикрыть астронавтов от радиации Одна из главных головных болей дальних космических полётов — радиация. Даже небольшие, но длительные дозы бьют по организму: от повреждения нервной системы до рака. И надёжно закрыться от неё пока нечем. Новая работа учёных из Италии и Германии предлагает неожиданно простое решение: обычный постоянный магнит. Сначала — от чего защищаемся. Угроз две. Галактические космические лучи (GCR) идут непрерывно, летят со всех сторон и отлично пробивают преграды. И солнечные протонные события (SPE) — по сути, шторм из протонов, который Солнце «выстреливает» в корабль. Как борются сейчас? Первый способ — навалить между экипажем и радиацией побольше вещества: алюминий, полиэтилен, воду. Беда в весе: чтобы прикрыться от мощного SPE, в космос пришлось бы тащить десятки тонн, а это, понятное дело, разорительно. Второй способ — сверхпроводящие магниты со «щитом» до 1 тесла. Но им нужны постоянное охлаждение и питание. Стоит случится одному сбою (например, космический луч «щёлкнет» транзистор) и защита пропадает целиком. Постоянный магнит выгодно отличается: энергии не ест, крайне надёжен и весит меньше. Учёные смоделировали массив из 1482 неодимовых магнитов (каждый 3×3×3 см) на площади в квадратный метр и весом менее 300 кг. В расчёте такой щит отклонил около 20% солнечных частиц в диапазоне 0,1–10 МэВ, работая как фильтр: слабые частицы отбрасывает, а самые энергичные пропускает насквозь. Оговорок хватает. От всенаправленных GCR магнит не спасает вообще. Протоны, врезаясь в него, могут порождать вторичное излучение — нейтроны и гамма-кванты. Да и сам магнит со временем размагничивается. И всё же хоть какая-то защита лучше, чем никакой. @vselennayaplus