У Дерека Парфита есть такой мысленный эксперимент. Телепорт сканирует тебя на Земле, уничтожает и собирает точную копию на Марсе. Но в момент твоего сканирования он сломался, тебя не уничтожило, и твоя копия гуляет по Марсу и выходит с тобой на связь Зато сканер повредил сердце, и жить осталось пару дней. Вопрос: это ты сейчас умираешь на Земле или ты уже спокойно живёшь на Марсе? По форме это корабль Тесея, только мясной по наполнению. Корабль чинят доска за доской, через какое-то время ни одной старой не осталось, и непонятно, тот же это корабль или уже другой. У парадокса есть изящное решение. Корабль - рукотворная вещь, и вопрос о его тождестве определяется человеческой интенцией. Пока афиняне продолжают чинить именно корабль Тесея, воспринимают замену досок как его ремонт, а не строительство нового корабля, это и будет тот же корабль. Здесь нет какого-то дополнительного физического факта, который скрыт в досках. Что если решать парадокс телепорта тем же способом? Общество может договориться, что человек на Марсе - это ты. Он получит твой паспорт, долги, семью, имущество. Для всех остальных вокруг этого уже достаточно. Но не для тебя на Земле. Кораблю Тесея безразлично, считают его тем же кораблём или новым. Тебе - нет. Ты хочешь знать не кем тебя будут считать, а что произойдёт с тобой. Проснёшься ли ты на Марсе или через два дня умрёшь на Земле. И кажется, что у этого вопроса должен быть ответ независимо от любых договорённостей. У самого Парфита есть аргумент. Допустим, личная идентичность держится на непрерывности психики. Ты - это тот будущий человек, который помнит твою жизнь, сохраняет твой характер, намерения и продолжает твои дела. Пока это продолжение одно, всё выглядит тип топ. Именно это происходит в исправном телепорте, но в сломанном телепорте продолжений уже два. У обоих твоя память, твой характер и твои планы. Назвать обоих тобой трудно, поэтому приходится вводить дополнительное условие. Будущий человек считается тобой только в том случае, если такого продолжения не возникло больше нигде. И здесь начинается проблема. Получается, что ответ на вопрос "выжил ты или нет" зависит не только от того, что произошло с тобой, но и от существования второго человека где-то на Марсе. Если копия есть - это один ответ. Если по дороге она случайно погибла - другой. Хотя с человеком на Земле в обоих случаях произошло ровно одно и то же. Значит, сама постановка вопроса, скорее всего, требует от мира дополнительного аргумента. Мы как будто предполагаем, что поверх тела, памяти, характера и непрерывности опыта существует ещё что-то, что делает одного человека "настоящим тобой". Какая-то скрытая "метка" идентичности, которая должна быть у одной из версий тебя. Но если такой метки нет, вопрос "кто из них настоящий?" теряет смысл. Остаются два человека, каждый из которых одинаково хорошо продолжает тебя психологически. Искать среди них единственного носителя "истинного я" тогда примерно так же бессмысленно, как искать под новыми досками настоящий корабль Тесея. Сам Парфит приходит к выводу, что важно не то, остаёшься ли ты тем же человеком (personal identity), а можно ли провести строгую границу между "это всё ещё я" и "это уже другой человек". Насколько сохраняются психологические связи - память, характер, намерения, привязанности, проекты. В случае с телепортом они сохраняются сразу в двух людях. Телепорт здесь просто удобный способ довести проблему до предела. В обычной жизни происходит то же самое, только гораздо медленнее и незаметнее. Человек через тридцать лет будет связан с сегодняшним тобой непрерывной биографией, но психологически может отличаться очень сильно. Часть воспоминаний исчезнет, характер изменится, нынешние убеждения покажутся ему наивными. В итоге связь между тобой сейчас и тобой через тридцать лет может быть слабее, чем между тобой и марсианской копией через минуту после сканирования.

Лицо — свидетельство жизни или рыночный продукт? Продолжаю думать о том, что происходит с нашей идентичностью сейчас, когда технологии позволяют бесконечно себя улучшать: быстрее думать, лучше писать, моложе выглядеть. На днях натолкнулась на статью американской журналистки-культуролога Джии Толентино в The New Yorker, принесла подругам обсудить (проговорили несколько часов), и хочу поделиться и с вами. Статья тут, и на поверхности это текст о пластической хирургии и новых стандартах красоты. Но Джия Толентино использует эту тему шире и задаётся вопросом: что происходит с идентичностью, когда всё живое, уникальное и несовершенное в человеке всё легче воспринимать как то, что можно исправить и оптимизировать? Хочу пересказать дальше несколько тезисов из статьи. Мне кажется, они дают интересную оптику для нашего разговора здесь о человеке и технологиях.

Чем интересна Джия Толентино? Её называют одним из заметных голосов поколения миллениалов. Подростком снялась в реалити-шоу, после университета уехала волонтёром в Корпус мира в Кыргызстан, работала в культовых феминистских медиа The Hairpin и Jezebel, получила National Magazine Award за тексты об абортах и выпустила бестселлер Trick Mirror — эссе о том, как интернет, капитализм и язык личной свободы заставляют нас участвовать в системах, которые мы сами же критикуем.

Так вот что в статье: • Примерно 10 лет назад самые заметные лица в Instagram* начали становиться похожими: пухлые губы, высокие скулы, маленький нос, «кошачьи» глаза. Сначала эти черты создавались фильтрами, теперь ИИ и всё чаще похожий результат переносят в физический мир с помощью косметологии и пластической хирургии. • Возраст начала процедур снижается. Растёт число людей моложе 20 лет, обращающихся за ботоксом и другими процедурами (на 75% за три года). И здесь Джию интересует культурный сдвиг: почему страх выглядеть старше появляется у человека ещё до того, как он успел повзрослеть? • Внешность становится набором критериев, которые можно «подкрутить». Похожий процесс Джия находит и в мужской интернет-культуре looksmaxxing. Там внешность буквально раскладывают на измеримые параметры: форму глаз, челюсть, пропорции лица, рост, мышцы. Каждый параметр предлагается отдельно «улучшать» — тренировками, диетами, препаратами или операциями. Один из самых любопытных тезисов Толентино: в такой логике внешность постепенно превращается в систему оценки. Она приводит в пример героя looksmaxxing, для которого доказательство своей привлекательности важнее романтического или сексуального опыта. Красота = способ подтвердить статус, дисциплину, результат работы над собой. И дальше самая дискуссионная часть — про свободу выбора. Сегодня о пластике говорят гораздо открытее. Её описывают как автономию, заботу о себе, возможность самой решать, как выглядеть и стареть. И эти чувства могут быть настоящими. Человек действительно может самостоятельно принять решение, почувствовать себя лучше. Я сама, например, думала об эстетической пластике после беременности и рада, что такие возможности существуют. Но Толентино предлагает кроме «имею ли я право это изменить?» спросить ещё и «откуда вообще возникло моё желание это менять?». Не является ли личное чувство и наш язык свободы результатом социального давления? Толентино вспоминает представление о лице как о свидетельстве жизни и способе коммуникации: в нём остаются истории, родство, возраст, характер, привычки, переживания. А затем спрашивает, не начинаем ли мы всё чаще относиться к нему как к рыночному продукту, который должен работать внутри экономики внимания. Этот вопрос мне и интересен: где сегодня граница между свободным изменением себя и адаптацией под систему, которая всё время предлагает нам стать лучшей версией себя? Можно ли вообще эту границу увидеть, находясь внутри неё? Принадлежат ли нам всё ещё наши лица? *Instagram — продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещённой в РФ.

Переезд внутри своей головы Большую часть жизни я прожил в Москве, но если посчитать ментальные переезды — настоящий цифровой кочевник и путешественник. Переезд не только зарождается, но и проходит 99% цикла в голове. Оставшийся процент — это переместить туловище и пожитки, чисто механическое действие. Признаки того, что ты уже переехал: — Развод с ЖКХ: перестаёшь злиться на местные проблемы вроде срача и ям на дорогах, они уже не твои — Новые кафе больше не радуют, закрытие старых не хочется обсуждать: "ну умер и умер" — Ничего не шевелится внутри, когда кто-то хейтит твой город и, соответственно, твой выбор — Смотришь недвижимость где-то ещё как бы просто из любопытства — Начинаешь мысленно прощаться и теряешь связь с местом: похоже на тихое расставание с человеком, когда ничего плохого не произошло, просто чувства ушли — Когда твоя идентичность больше не мэтчится с местом: я, например, больше не ощущаю себя экстремалом, который живёт на лыжном курорте, я не хочу больше быть фрирайдером и скайраннером внутри, хоть и не планирую завязывать с увлечениями И вот тут главное не пытаться разрезать тюбик с зубной пастой и выковырять щёткой оттуда засыхающие остатки любви к месту. Это может сработать на короткой дистанции, но есть фраза из книжки, которая меня сильно зацепила: "бог хочет, чтобы мы взрослели". Переезд по зову новой идентичности — это взросление в чистом виде. Кажется, чем старше становишься, тем меньше переезды похожи на побег и больше похожи на признание и принятие: прежняя версия тебя здесь уже закончилась.

«Моэ» — это сленговый термин в культуре отаку, описывающий чувство привязанности, возникающее в ответ на аниме-персонажей. Эти персонажи, как правило, миловидны по своей природе и стали символами идентификации в виртуальном пространстве. Такие аниме-сериалы, как Lucky Star, создаются специально для того, чтобы вызывать у зрителя чувство моэ. Моэ переживается висцерально на уровне аффекта — как мгновенная реакция на упорядоченные элементы, конструирующие образ персонажа. Виртуальное тело — это состояние бытия внутри виртуальной, симулированной среды. Оно контрастрирует с физическим телом — телесным объектом, который привязывает субъекта к физическому миру. В то время как физическое тело наследует свойства, обусловленные его генеалогией, экономическим положением, социальными ролями, биологией и так далее, виртуальное тело выстраивается из симулированных элементов и ориентируется на описания, которые создают репрезентации и организуют отношения (алгоритмы, метаданные и т. д.). Это виртуальное тело позволяет конструировать элементы репрезентаций для создания качественно новой мета-идентичности без ограничений, накладываемых телесной обусловленностью. Структура интернета и профилей в социальных сетях фундаментально сместила фундамент, на котором мы основываем свою идентичность. Когда мы задумываемся о том, кто мы есть на самом деле, это больше не опирается исключительно на унаследованные элементы нашей физической жизни. Мы все обрели свое второе тело в виртуальном пространстве. По мере того как мир автоматизируется с целью снижения энергетических затрат физического тела, мы по необходимости начинаем все больше полагаться на функцию нашего виртуального тела. Это создает двусмысленность между виртуальным и физическим. Результатом этого разъединения становится объективация физического тела. Наши способы взаимодействия с миром все дальше удаляются от физического пространства и абстрагируются в сторону виртуального. Растущая пропасть между физическим и виртуальным приводит к развоплощению. Без запроса на физическое присутствие тело теряет свою спонтанность, превращаясь в механический инструмент, функционирующий в рамках наших трех измерений, в то время как сам субъект словно парит над миром, подобно призраку. Появляется ощущение, будто человек утратил свои чувства. Человек больше не может быть-телом, а скорее имеет-тело. Бытие раскалывается между неуклюжим опытом обладания-телом и бесшовной непрозрачностью бытия-виртуальным. Одним из источников нашего коллективного невротизма является «двойная бухгалтерия», которую нам приходится вести, чтобы справляться с двусмысленностью между физическим и виртуальным — процесс, вызывающий внутреннюю разорванность. Наш внутренний нарратив теперь формируется телесным объектом, запертым в трех измерениях, и мета-идентичностью, выстраиваемой субъектом, который уже не связан ограничивающими условиями телесного мира, но при этом еще не полностью овеществлен ими. Персонаж моэ — это репрезентация не физического тела, а стремления к идеальному «Я» или идеальному партнеру, выраженному через виртуальное тело. Широкое распространение эстетики моэ и ее использование в «хронически онлайн» интернет-сообществах указывают на то, что виртуальные идентичности в каком-то смысле хотят, чтобы их интерпретировали не по физическим предписаниям, составляющим телесное состояние человека по ту сторону экрана, а скорее по их досознательной и аффективной идеализации себя. Милая эстетика стала мощным образом идеализации. Милые персонажи, манеры, способы речи и так далее — это способы коммуникации, посредством которых могут взаимодействовать виртуальные тела, что в противном случае было бы невозможно из-за ограничений и предписаний физического мира. Для некоторых людей эстетика моэ предлагает способ самовыражения, модус бытия, который может ослабить напряжение от условностей реального мира, но при этом может усилить стремление к становлению-виртуальным.

Непопулярное мнение: я не хочу интегрироваться в Германии И чем дольше я живу в Берлине, тем спокойнее себе в этом признаюсь. Я уважаю страну, в которой живу. Учу язык, разбираюсь с документами, принимаю правила, плачу налоги, строю здесь быт, бизнес, семью и будущее для детей. Но у меня нет цели стать «немкой». И, если честно, у меня вообще нет цели полностью встроиться в чужую культуру так, чтобы в какой-то момент перестать быть собой. Мне кажется, в эмиграции часто есть негласное давление: если ты переехал, будь добр, интегрируйся правильно. Думай как местные. Общайся как местные. Воспитывай детей как местные. Не держись за своих. Не ищи русскоязычное комьюнити. Не сравнивай. Не скучай. Не раздражайся. Не говори, что тебе что-то не подходит. Но я не хочу жить в постоянном экзамене на «хорошего мигранта». Я русская, родом из России, мои родители сибиряки, мои предки из Лен. и Новгородской области, моя прабабушка была балериной в Мариинке. Это моя культура, мой язык, мой юмор, мой способ дружить, спорить, работать, заботиться и объяснять детям мир. И это не мешает мне жить в Германии или где-либо ещё. Есть такое понятие "человек третьей культуры", вот я скорее отношу себя к ним, где внутри уже смешались разные страны, привычки и контексты. И, кажется, мои дети тоже будут такими. Они будут говорить по-русски дома, по-немецки в садике и школе, по-английски с миром, а потом, возможно, добавят к этому ещё какие-то языки и страны. И мне это нравится. Я хочу жить в другой стране так, чтобы у меня и моей семьи было больше свободы. Интересно, как вы к этому относитесь? Планируете полностью интегрироваться? Расскажите в комментариях, мне правда интересно, как это ощущают другие.

У советских собственная гордость Все смеются над показным потреблением. Человек хвастается дорогими часами. СМЕШНО. Но это хотя бы логично: часы – значит деньги, деньги – значит его надо любить и уважать. И в принципе работает даже. А полно людей вокруг нас гордятся и строят свою идентичность на потреблении бесплатных или предельно дешевых продуктов. «Я не пользуюсь Яндексом, я приобщен к настоящему Google». «Deepseek для лохов, правильные пацаны в Claude Code сидят». Причем, поймите правильно, я тоже выбираю Claude Code. И вот тоже сказал об этом вслух :) И это, надеюсь, ок. Но вот следующий логический переход от «он лучше» к «я лучше» кажется невероятно смешным. Уж лучше б часы купили, они хоть стоят дорого. #простомысли