Был в биологии большой проект, почти как БАК — Геном человека. 3 миллиарда долларов, 13 лет, тысячи учёных со всех стран. Ждали, что мы прочитаем исходник человека и сразу всё станет понятно. Например, найдём ген для каждой болезни. Но выяснилось, что ДНК всех людей совпадает на ≈99,9%. То есть вы в своей основе вот почти точно такой же, как Эйнштейн, Месси или там какой-нибудь австрийский художник. Генов, кодирующих белки, у нас всего около 20 тысяч — это меньше половины генома (у помидора, кстати, 31,7 тысяч — он не может убежать, ему нужна библиотека действий на все случаи жизни). А у пшеницы около 100 тысяч, но это уже мы накосорезили, соединив 3 разных злака. Но вернёмся к самому интересному. Если генетический код у всех почти идентичен, почему мы так по-разному выглядим, по-разному реагируем на среду и болеем разными болезнями? Ответом стала эпигенетика — среда включает и выключает наши гены, не меняя саму последовательность ДНК. То есть у нас там дофига системных настроек уже внутри кода. Условно и очень грубо говоря, ДНК — это наше железо, а эпигенетика — наш конфиг. Ну или перемычки, если вы их помните ) Тут обзор, чего же удалось добиться к 2026. Что знаем про переключатели: — Ген можно закомментировать (заметилировать), тогда он не будет читаться. — В ядре клетки ДНК не плавает просто так, она плотно намотана на белки-катушки — гистоны. Можно запретить чтение с некоторых гистонов. — РНК нужна не только для создания белков. Есть микроРНК (очень короткие обрывки, всего 22-23 нуклеотида), которые прилипают к рабочим РНК и уничтожают их, блокируя создание белка на финальном этапе. То есть такой белок не выпустит контроль качества — там говорят "Код говно, переделывай!". И переделывает, чё. Ещё не зная, что код всё равно говно, как ни старайся. Какие болезни можно лечить: — Рак — классика сломанных переключателей. Полезные гены (супрессоры опухолей, которые тормозят деление клеток) оказываются заблокированы. А вот опасные онкогены и участки нестабильной ДНК как раз теряют свои блокирующие метки и начинают работать на полную. — При атеросклерозе (закупорке сосудов бляшками) есть глобальная потеря метильных меток на участках генома LINE-1. В гладкомышечных клетках сосудов выключаются гены рецепторов эстрогена, из-за чего сосуды теряют эластичность. При гипертонии ломаются настройки генов, отвечающих за водно-солевой баланс и реакцию на гормон стресса кортизол. — Аутоиммунные (волчанка, ревматоидный артрит, рассеянный склероз, диабет 1 типа) — эпигенетика ломает систему свой-чужой. Например, при волчанке гены иммунных клеток Т-лимфоцитов теряют тормозные метки, из-за чего иммунитет становится гиперактивным и начинает атаковать собственные ткани. При диабете 1 типа блокируется важнейший ген FOXP3, который в норме должен успокаивать иммунную систему. Эти изменения обратимы. Не очень легко переписать ДНК, но легче снять с неё лишние химические метки. Сейчас есть два подхода: 1. Эпи-лекарства — блокируют ферменты, вешающие метки. Например, 5-азацитидин и вориностат уже одобрены FDA и для некоторых видов рака крови. Но они снимают вообще все метки, и это ведёт не к тому, что вы становитесь худой блондинкой, а к высокой токсичности. В смысле, биохимической. 2. CRISPR-dCas9. Взяли ножницы CRISPR/Cas9 и оставили только ту часть, которая ищет нужный участок. Эту сломанную торпеду обмазывают ферментом, который вешает или снимает метку. Хреновина находит конкретный ген, стукается об него и пачкает его своим солидолом, то есть выключает/включает только его. Собственно, всё. 23 года, наконец-то приближаемся к тому, чтобы начать править весь этот говнокод. -- Вступайте в ряды Фурье! | Лучшие посты Знаете, как микробиологи называют человека, побывавшего на всех континентах? Человек многих культур!

🪱 Можно ли съесть чужую память? Звучит как биопанк на VHS, но у этой идеи есть реальная научная родословная: планарии, 1960-е, свет, ток, пюре из обученных червей и Джеймс Макконнелл, который превратил сомнительную нейробиологию в национальное шоу. Схема была почти павловская. Червю показывают вспышку света, потом бьют током. После повторов он якобы начинает скукоживаться уже на свет — предсказывать удар. Дальше Макконнелл резал обученных планарий пополам и ждал, пока из хвоста вырастет новая голова. И, по его данным, память оставалась. Не только в половине с прежней головой, что ещё можно было бы уложить в мозг, а в хвосте, который отрастил себе новый мозг с нуля. След памяти будто был разложен по всему телу. Потом начался режим professor burger. Обученных червей перемалывали и скармливали необученным. «Каннибалы» якобы начинали реагировать быстрее, чем должны были научиться сами. Если память — молекулярная запись, энграмма, то почему бы её не съесть? Артур Кёстлер написал об этом убийственно точно: «Here the metaphor became flesh» — метафора стала плотью. Макконнелл был не просто учёным, а отдельным жанром. В прессе он продавал «таблетки с уроками пианино» и «бургеры с профессорами», называл себя McCannibal и издавал The Worm Runner’s Digest — полунаучный, полусатирический журнал. На гербе — двухголовая планария, девиз: ignotum per ignotius, «неизвестное объясняется ещё более неизвестным». Это выглядело как фарс, но вопрос внутри был не тупой. Планария — почти идеальный демон для философии памяти. Её можно разрезать, и из маленького фрагмента вырастет взрослый червь. Если поведение возвращается вместе с новой головой, то где оно было записано? В синапсах старого мозга? В химии тканей? В регенеративной программе тела? Команда Сэма Гершмана в Гарварде попыталась повторить старые опыты. И случился казус: они ожидали, что рухнет перенос памяти, а рухнуло самое начало. Современные планарии просто не захотели обучаться. Не помогли лабораторные штаммы, дикие черви из реки Чарльз, Орегона и Мичигана, старые приборы. Черви нашлись. Магия — нет. Скучное объяснение: в 1960-е иначе считывали поведение и принимали обычный поворот за защитное скручивание. Сомнительные гипотезы: изменились планарии, вода, микробиом, лабораторная среда. Самый неприятный вариант — эффект зависел от нечёткостидеталей протокола: лампы, температуры, электромагнитного шума, состава воды, стресса. Но история не закончилась. Просто сменила червя. В 2018 году Дэвид Гланцман переносил сенситизацию у морского слизня Aplysia через инъекцию РНК. В 2021-м группа Колин Мёрфи показала, что C. elegans может научиться избегать патогенной бактерии после контакта с лизатом обученных червей; там всплыл Cer1 — вирусоподобный ретротранспозон, который переносит не «картинку воспоминания», а поведенческую установку. Потом появились работы про внеклеточные везикулы: липидные пузырьки, через которые один червь может перенастраивать другого. Вот тут важно не съехать в эзотерику. Никто не скачивает чужую автобиографию как файл. Скорее, организм получает низкоразмерный биологический пресет: подкручивает сенсорные пороги, рецепторы, стрессовые контуры, моторную готовность. Не «я помню, как отравился в этом ресторане», а «этот запах теперь подозрителен». Мы привыкли думать о памяти как об архиве внутри головы. Но у живого тела много памятей. Иммунная система помнит патогены. Ткань помнит повреждение. Клетка помнит состояние через эпигенетику и РНК-контуры. Нервная система, возможно, не единственное хранилище, а быстрый интерфейс более древней способности: сохранять след взаимодействия и менять будущую реакцию.