Интересно у Ланькова про революцию Мэйдзи 1868 года, которая заложила фундамент для будущего превращения Японии в самую продвинутую азиатскую экономику. Исторически Япония была супер-закрытой страной, с 17-го века даже простой выезд за границу карался смертной казнью. Потом в середине уже века 19-го в Японию приплыла эскадра из США и настоятельно порекомендовала начать нормально торговать с уважаемыми людьми из развитых стран – пришлось заключать соответствующие торгово-таможенные договоры. Внутри страны самураям (которые составляли правящий класс) это страшно не понравилось: типа, «чего это нам, цивилизованным людям, неотесанные белые обезьяны-варвары из-за океана указывают, как жить??». Произошел массовый подъем патриотически-ксенофобских настроений на почве ненависти ко всему зарубежному. Ну и в 1863 году в одном из княжеств под названием Тёсю не вытерпевшие местные самураи-шовинисты обстреляли из пушек иностранные торговые корабли. А через год в Тёсю приплыла объединенная эскадра западных стран и буквально за несколько дней полностью обнулила всю их береговую оборону, просто без всяких шансов. Самое интересное – это что было дальше: в самое кратчайшее время костяк радикально ватных кимоношных японских националистов переобулся на 180 градусов, и из ненавистников зарубежной культуры они стали ярыми фанбоями-западниками. Вайбы у них были навроде «нам нужно срочно перенять у европейцев вообще всё, чтобы стать такими же крутыми, как они!». И уже в 1868 году эти прогрессивные ребята объединились, победили олдскульных самураев, и вернули власть от сёгунов к императору – ну а дальше как раз пошли реформы, модернизация страны по западному образцу, и так далее. Десять лет спустя самураи попытались поднять бунт и вернуть себе былое величие, но против современной армии (состоявшей из классово стыдных крестьян, зато с ружьями) у них уже не было совершенно никаких шансов. Именно этим событиям, кстати, посвящен фильм «Последний самурай» с Томом Крузом.

Про родителей, с которыми сложно [Чистые отношения, часть 3] В последние годы замечаю один и тот же разговор в своем кругу. Друзья 30–40 лет — часто состоявшиеся, рефлексирующие, много лет в терапии в доверительном общении делятся действительно сложными историями про родителей. И они почти всегда тяжелые: кто-то из родителей уходит из дома и пропадает. Кто-то конструирует несуществующие факты и рассказывает родственникам небылицы. Кто-то пьет. Разговоры никак не помогают, повлиять как будто невозможно, и любая попытка объясниться превращается в конфликт. Я стал разбираться — это наша постсоветская специфика или так везде? ⚪Семья больше не обязательство Оказалось, что разрыв взрослых детей с родителями — процесс глобальный. Социолог Карл Пиллемер из Корнелла провел первое национальное исследование на эту тему и обнаружил, что 27% взрослых американцев живут в разрыве с кем-то из близких. Даже там, где не было ни Союза, ни девяностых, семьи трещат по тому же шву. Сейчас это часто объясняют психологизацией культуры: появился язык границ и манипуляций, и поведение, которое раньше называлось ну батя у нас такой, стало ощущаться просто как недопустимое. И теперь его не терпят. Это правда, но язык не берется из ниоткуда — под ним лежит изменение структуры общества. Большую часть истории семья была не про чувства и глубокие отношения, а про выживание: земля, наследство, рабочие руки, уход в старости. Выйти из нее было нельзя — вне семьи ты физически не выживал, и терпеть разрушительные отношения было рационально. В таких обстоятельствах можно делать буквально что угодно и вести себя как угодно, часто вплоть до физического насилия, а семья все стерпит. Но теперь это не так — люди все чаще отказываются терпеть и просто выходят. Модерн и тем более постмодерн забрал у семьи почти все ее функции. Пенсия заменила детей-кормильцев, медицина — родственный уход, а аренда — наследный дом. На их месте возникло лишь то, что социолог Энтони Гидденс назвал чистыми отношениями, про которые я уже несколько раз писал тут и тут. Такие отношения держатся только на том, что обе стороны получают в них что-то живое и эмоциональное, и быстро скукоживаются от насилия и абъюза любого толка. Мы довольно неожиданно оказались в ситуации, когда семья перестала быть обязательством. Понять и признать это крайне сложно, ведь столетиями люди жили в другом раскладе. Поверх такого глобального процесса, у нас ложится свой пост-советский контекст. ⚪Сжатая модернизация Этот термин ввел социолог Чан Кен-Суп, изучая Южную Корею, которая прошла путь от аграрного общества до хайтека всего за одно поколение. В результате корейцы получили один из самых острых межпоколенческих конфликтов в мире: 30-летние живут в мире KPI и терапии, родители — в мире выживания и долга. Ценностный переход, занявший в Европе 3-4 поколения, там произошел внутри одной семьи. Мы здесь похожи: массовая перестройка в капитализм и в западную профессиональную культуру началась на моем веку, примерно в 2005–2015, когда появились современные бизнес-центры. Карьерная практика предыдущих поколений значительно сильнее построена на связях и лояльности, а не на технологиях работы. Это не упрек, так был устроен мир в советской России и в 90-х. Но строить карьеру и бизнес в современном смысле слова приходится совершенно иначе — современная культура предъявляет иные требования к навыками, скорости и талантам, и мы здесь оказываемся в совершенно новой истории без каких-либо ролевых моделей. В американской социологии есть понятие студенты первого поколения — первые в семье, совершившие классовую миграцию за счет образования. Им тяжелее, потому что никто не передал коды новой среды. Я и мои друзья — часто такие профессионалы первого поколения, которые не попадают в привычные нормы поколений до. И это тоже радикально меняет семейную динамику, в которой раньше можно было терпеть деструктивные конфликты, а сейчас нельзя по структуре деятельности. ▶ продолжение в комментарии