«Манифест техно-оптимиста» Марка Андриссена, который вспомнили вот тут, это вообще такой документ эпохи эффективного акселерационизма, который маскирует реальные экономические и онтологические процессы за утопической риторикой «свободного рынка» и «неограниченного роста». Андриссен пишет, что рынки и технологический капитал — это высшие механизмы освобождения человечества, которые создают изобилие и снижают цены, однако, если эта модель что-либо и описывает, то капитализм XVIII–XIX веков, которого больше не существует. В реальном мире XXI века капитал, технологии и власть тесно связаны в рамках платформенной власти, ренты и медленной отмены будущего, тотальной зависимостью работников цифровой инфраструктуры, пользователей этой инфраструктуры от бизнеса и владельцев платформ. Это можно описать новым классовым разделением — работники и пользователи против тех, кто извлекает прибыль и владеет цифровым капиталом. Гуманистическая иллюзия Андриссена заключается в вере о то, что технокапиталистическая машина работает на благо человека, расширяя его возможности и решая проблемы выживания. Однако, если мы вспомним гипотезу Поликса и Трийо из Экзокапитализма (хорошей её части), современный капитал в форме алгоритмических финансов и платформенных структур больше не имеет отношения к человеческим потребностям. Он превратился в автономную, сверхбыструю, нечеловеческую систему, которая оптимизирует процессы ради самого вычисления и извлечения стоимости. «Изобилие», о котором пишет Андриссен, — это лишь побочный продукт самовоспроизводства алгоритмического капитала, который при необходимости легко жертвует человеческим трудом, экологией и социальными институтами. Необходимо вообще задаться вопрос, именем чего является прогресс? Не «любое замедление ИИ — это убийство людей», вопреки его мантре. Позиция Андриссена игнорирует материальную основу ИИ, поскольку (пока) машинное обучение не является объективным «чистым разумом». Мир, которым грезит Андриссен, построен на эксплуатации невидимого низкооплачиваемого человеческого труда, идеологических искажениях в датасетах. То есть то, что я обычно опускаю, когда говорю об ИИ, но на что, конечно, порой нужно указывать. Строить технокульт из такого Errant Intelligence — это значит покатать реактивным силам в лице капиталистических техноутопистов, которые полагают любое регулирование, экологию ИИ, профсоюзы и социальные требования в качестве врагов прогресса, замедляющие движение к утопии. Левый акселерационизм согласен с Андриссеном в том, что технологический прогресс необходим и остановка потока технологических изменений, их имплементации (мой привычный реверанс в сторону того, что неолуддизм — это главная реакционная идеология XXI века) невозможна. Но принципиальное различие заключается в вопросе собственности и контроля: технологии должны быть изъяты у корпораций и превращены в общественные блага (Digital Commons или программный документ цифровой демократии Джереми Корбина или инициативы т.н. платформенного социализма). Алгоритмы Amazon и Google должны использоваться не для обогащения миллиардеров, а для демократического кибернетического планирования экономики и решения климатического кризиса. Спасти планету поможет только демократический экомодернизм, который переворачивает то, что такое прогресс. Выбор будущего — это выбор между корпоративным тоталитаризмом и радикальной демократизацией технологий, спайкой биологоческого и технологического инклюзия интеллектов.

21 августа, в 19-00, в SAS hotel в рамках проекта Teenageangst я буду читать лекцию Abducted by Audio: on Accelerationism, Acid Communism and Techno Music, основанную на недавно выложенном архиве CCRU. Лекция посвящена исследованию электронной танцевальной музыки — в первую очередь техно — как специфического кибернетического и фармако-сонического аппарата, способного пересобирать человеческую субъективность, когнитивную архитектуру и политическое воображение. Концепт «захвата звуком звуком» (audio abduction) трактует акустическую среду не как эстетический продукт или объект потребления, но как автономную инородную силу, которая вырывает индивида из привычных координат буржуазной повседневности и подрывает монополию антропоцентрического «я». Ницше считал музыку самым дионисийским из искусств, потому что она по сути своей «бесформенна», а её потенциал заключается в том, чтобы разрушить диктатуру репрезентации. В центре внимания — синтез трех ключевых векторов радикальной теории и музыкальной философии: Концептуальный аппарат CCRU (Cybernetic Culture Research Unit): исследование связок между алгоритмическим синтезом, циклической ритмологией и медиацией, трансформирующей восприятие и кибернетическими петлями обратной связи. CCRU рассматривает пространство клуба и рейва как лабораторию, где звук и фармакология образуют единый комплекс для взлома нормативной психофизиологии человека и конструирования гиперверий; «Сонический фикшн» Кодво Эшуна и Sonic Warfare Стива Гудмана: подход к электронной музыке как к не-человеческой технологии и форме афрофутуристского абстракционизма. Эшун переосмысляет синтезаторы и драм-машины как инородные механизмы, превращающие слушателя в интерфейс для ритмических атак и деиндивидуализирующих аффектов. Переход от романтического «прослушивания» к погружению в акустическую иммерсивную среду, которая является оружием воздействия на нервную систему. Кислотный коммунизм Марка Фишера и акселерационизм: проект регенерации эмансипаторного потенциала коллективного экстаза, психоделической культуры и посткапиталистического желания. Рожденная на руинах постиндустриальных пространств (Детройт, Берлин), техно-музыка предстает как акселерационистский двигатель, способный преодолеть депрессивный паралич «капиталистического реализма», а о рейве Фишер высказывался как о барочном солнечном ударе. Лекция предлагает рассматривать тело клуба и звуковые системы как пространства анонимной деиндивидуализации: место, где синтез давления, репетитивности и пси-модуляций растворяет изолированного субъекта в едином человеко-машинном коллективе, подчиненном ноуменальной динамике ритма, где машинные синтезы желания и единства изменяют телесность, утопию будущего, а мышление становится галлюцинаторным процессом. Следуя интуиции Дж. Балларда, мы всегда должны выходить к немыслимым формам отчуждения — отчуждениям, о которых предыдущие эпохи даже не помышляли, — и что их необходимо пройти насквозь.

«Биты и яркий свет, чтобы разрушить ложь. Нервные импульсы для коллективного тела. Мы очень похожи по базовой структуре, достаточно жесткого бита, чтобы пробудить всех к истинному призванию — к единству!».

Нужна ли акселерационистам "полная автоматизация?" 2\2 (заметки к лекции) Ксенопоэзия (Siratori & Ebb): Ксенопоэзия рассматривает язык как метод шифрования, который транслирует «внешнее» во внутренний символический код, язык, заращающий и говорязий своим носителем. Автоматизация здесь понимается как момент, когда язык-код может «вырваться на волю», как только будут обрезаны последние цепи человеческих потребностей.Ксенопоэтика не стремится передать конкретное сообщение, а провоцирует структурную мутацию в наблюдателе, задействуя нечеловеческое познание и семиотический дрейф. Ксенопоэзия использует автоматизацию (для создания «шума» и «глитчей», которые освобождают язык от информативности, открывая путь для анантропных спекуляций. В работах Зоэтики Эбб и Кэндзи Сиратори ксенопоэма описывается не как объект или процесс, а как психогаметная форма жизни (psychogametous lifeform) — гибридный организм, который реплицируется через когнитивное заражение и «перепрошивку» перцептивного субстрата хозяина. Автоматизация письма превращает текст в вирусный код, который не читается для понимания смысла, а «инфицирует» когнитивную архитектуру читателя, вызывая «кибернетическую аберрацию» — слияние тела, сознания и технологий в нестабильный гибрид. Такой пост-пост- гуманизм (или ацентризм) рассматривает автоматизацию как процесс «становления-машинным», где человек и технология ко-эволюционируют. Это путь к новой субъектности, которая не стремится господствовать над природой, а вступает в партнерство с глитчем. В отличие от технократического дискурса об «оптимизации», ксенопоэзия и постгуманизм настаивают на продуктивности ошибки и отклонения. Автоматизация через «заблуждающийся интеллект» (errant intelligence) признает, что именно непредсказуемые сбои алгоритмов являются источником нового знания. Ксенопоэзия превращает дискурс об автоматизации из инструментальной задачи (замена труда) в экзистенциальный и онтологический эксперимент по производству новых форм жизни и сознания, где человек является лишь временным носителем для саморазвертывающегося кода. Может помочь и обращение космотехнике как не к риторическому приёму, а созданию альтернативных типов машин и платформ, которые функционируют на не-капиталистических принципах и находятся в симбиозе с локальными культурами и биосферой. Скептическая позиция (Аарон Бенанав): Утверждает, что «полная автоматизация» при капитализме — это миф, маскирующий экономическую стагнацию. Капитал не хочет полностью автоматизировать производство, так как это требует огромных фиксированных затрат, в то время как он стремится к максимальной гибкости («подъему»). Как решить проблема автоматизации? Возвращение «Заблуждающегося интеллекта» (Errant Intelligence): Клеменс Апприх утверждает, что мы должны отказаться от иллюзии «гладкой» оптимизации. Благополучие ИИ (AI welfare) и людей заключается в признании ошибок и отклонений как основы для получения нового знания. Вместо того чтобы делать из ИИ «безошибочного раба», нужно позволить ему развиваться как коллективному символическому процессу. Возможностный подход (Capability Approach): Анастасия Сяпка ( у неё есть забавная статья AI Can Take My Job—As Long as I Can Keep My Livelihood) предлагает оценивать автоматизацию не по росту производительности, а по тому, как она расширяет человеческие способности (возможность заниматься значимым трудом и досугом). Антропоцентричная логика, которая, тем не менее, повальная в исследовании ИИ-этики. Демократизация производства: Аарон Бенанав настаивает на необходимости коллективного контроля над инфраструктурой. Вместо технократического управления («экспертов»), автоматизация должна быть подчинена плановой кооперации и демократическому принятию решений, где потребности людей (жилье, еда, медицина) гарантированы вне зависимости от трудозатрат. Янис Варуфакис, Тома Пикетти и Ник Срничек при этом полагают, что необходимо расширять цифровое и антипрекарное рабочее самоуправление, декоммодифицировать алгоритмы, технические инфраструктуры и демонополизировать технокапитал. Чтобы избежать власти цифровых лордов, необходимо

Нужна ли акселерационистам "полная автоматизация?" 1\2 (заметки к лекции) Я давно думаю о том, что концепция «полной автоматизации» не является чем-то однозначным и часто содержит либо антропоцентрические недосказанности, либо элемент подчинения движению детерриторизационных потоков капитала, технократического мифа, где планетарный алгоритмический подъем капитала рассматривается как что-то само собой разумеющееся. Но так ли всё просто? Что такое «полная автоматизация» и как она может работать? Я бы выделил несколько направлений, которые меня в данный момент интересуют: Материальный «Стек» и планетарные вычисления: Бенджамин Браттон рассматривает автоматизацию как суверенную архитектуру планетарного масштаба, состоящую из шести слоев (Земля, Облако, Город, Адрес, Интерфейс, Пользователь). В этой системе автоматизация работает через «слой адреса», где каждому объекту присваивается идентификатор, делая мир прозрачным для систем управления. Экзокапитализм: Марек Поликс и Роберто Алонсо Трильо в своей немного дурацкой книжке определяют этот процесс как «подъем» капитала над человеческим хозяйствованием, миром. Автоматизация здесь — это превращение капитала в автономный нечеловеческий алгоритм, который функционирует через «складки» — рекурсивные структуры ПО (SaaS на базе SaaS), где цена ссылается на цену без привязки к материальному активу. Экзодизайн: Это перенос акта «дезигнации» (определения условий и параметров системы) от человека к алгоритмическим системам. Полная автоматизация в этом ключе означает, что сложные системы сами генерируют результаты на основе параметров, которые больше не задаются человеческим автором. На выходе мы получаем проблему компутации, человеко-машинные симондоновские ассамбляжи, где мера спайки определяется безличной сложной системой. Вроде бы неплохо, но есть нюансы. Левый акселерационизм (L/Acc): Автоматизация необходима, но существующая инфраструктура должна быть экспроприирована у «облачных лордов». Цель — переориентировать алгоритмические мощности с извлечения ренты на планирование посткапиталистической экономики, сокращение рабочего времени и обеспечение безусловного базового дохода, постдефицитного общества. Но сохраняется телеология прогресса. машины сервильны людям. Правый акселерационизм (R/Acc), а также всякие U/Acc, E/Acc: Полная автоматизация неизбежна как вектор самореализации нечеловеческого интеллекта, где человечество является лишь временным биологическим носителем, который уничтожается приходящим из будущего машинным разумом. Снова сохраняется телеология истории человечества и машин, прогресс линеен и только корпорации знают, куда пойдёт человечество. Милый акселерационизм (Cute/Acc): Айрленд и Кроник, критикуя мачистские дискурсы акселерационизмов, описывают автоматизацию и технологические процессы не как внешнюю силу, а как нечто, что «бупает нас из будущего», делая нас в свою очередь «покорными, беспомощными и милыми». Они используют концепт анастрофы (в противоположность катастрофе), утверждая, что только взгляд из будущего может придать смысл тому, что технологии делают с нами сегодня.то «бупает нас из будущего», делая нас в свою очередь «покорными, беспомощными и милыми». Милота (Cute) рассматривается как микрокосмические ворота в сам процесс акселерации. Для Айрленд и Кроник автоматизация — это не просто замена труда роботами, а процесс радикальной субъективной дестабилизации.