Как Япония трансформировала свою национальную энергию

Как Япония развернула свою мощь внутрь Я решил пожить в Японии месяц, и все время здесь размышляю об одном вопросе: как страна, которая 80 лет назад выжигала все пространство вокруг себя, превратилась в страну Hello Kitty, бесшумных поездов, идеально чистых улиц и вежливости? Чем дольше я здесь, тем яснее понимаю, что передо мной одна из самых радикальных трансформаций, которые когда-либо переживала нация, и я захотел исследовать это чуть глубже и про это написать. Империя, которую Япония строила в первой половине 20 века, была жестокой в самом буквальном смысле слова. Нанкинская резня, опыты над живыми людьми в отряде 731, сотни тысяч корейских и не только женщин, угнанных в военные бордели, — это абсолютно реальная часть истории, о которой сами японцы до сих пор говорят неохотно. Война здесь в 20 веке унесла многие миллионы жизней по всей Азии и около 3 миллионов жизней самих японцев. Первое, что пришлось честно признать, разглядывая эту трансформацию, — она началась не с того, что людям внутри страны стало хорошо. Хорошо стало потом, а сначала была катастрофа: Токио, сгоревший за одну мартовскую ночь 1945 года, Хиросима и Нагасаки, капитуляция и 7 лет американской оккупации. Японский империолизм, милитаризм и жесткость развернуло поражение, и в этом нет ничего романтичного. История однако знает немало побежденных народов, которые вынашивали реванш десятилетиями и потом снова наступали на те же грабли войны и популизма. В Японии же случилось иное, и это делает историю особенно интересной. Отказ от войны был записан прямо в конституцию 1947 года, а премьер Сигэру Есида превратил его в национальную стратегию: безопасность страны обеспечивают США, а вся энергия нации уходит в восстановление инфраструктуры и экономику. Расходы на оборону десятилетиями держались около одного процента ВВП, и милитаристская энергия, лишенная привычного выхода, не исчезла, а сменила русло. С середины 50х до начала 70х японская экономика росла примерно на 10% в год, и уже к 1968 году страна стала второй экономикой мира. Тот же самурайский перфекционизм, та же способность к самоотречению и дисциплине, которые прежде служили армии, переселились в цеха Toyota и лаборатории Sony, в философию кайдзен с ее бесконечным улучшением мелочей, позже широко распространившуюся в лучших бизнес-школах мира. Именно это я чувствую здесь каждый день, когда смотрю, как работник станции кланяется уходящему поезду: колоссальная собранность целого народа, направленная на качество совместного бытия, а не на захват и военный угар. Показательна здесь и культура каваии: еще придворная дама Сэй-Сенагон в 11 веке составляла списки трогательных и милых вещей, но настоящий взрыв случился в 70х, когда японские школьницы начали писать круглым детским почерком, а на прилавках появилась Hello Kitty. Антрополог Шэрон Кинселла читает этот культ милого как тихий протест против жесткой иерархии и тяжелого взрослого долга, как коллективный отказ быть грозными. Причем Япония делает это уже не в первый раз: после столетия гражданских войн наступили два с половиной века мира эпохи Токугава, когда самураи превратились в чиновников, а воинственность растворилась в чайной церемонии, хайку и гравюре. Эта культура обладает редким умением сворачивать агрессию в ритуал и эстетику. У энергии, повернутой внутрь, есть и своя тень: смерти от переработки, около полутора миллионов затворников-хикикомори, рождаемость, упавшая до одной из самых низких в мире. Внутрь можно не только заботиться, но и давить. А главное, в отличие от Германии, Япония так и не прожила свою вину за войну до конца, и споры о школьных учебниках и Ясукуни тянутся уже восьмой десяток лет. Национальная трансформация не завершена и совсем не линейна, и меня это скорее притягивает, чем разочаровывает. Я много лет работаю с нервной системой человека, и в японской истории мне видится что-то вроде той же физиологии, только в масштабе целого народа. Кажется, что мощь нации не исчезает, когда она отказывается от завоеваний — ее можно перенаправить. Национальная гордость способна держаться на качестве жизни и работы, а не