Как Япония трансформировала свою национальную энергию

Как Япония развернула свою мощь внутрь Я решил пожить в Японии месяц, и все время здесь думаю примерно об одном: как страна, которая 80 лет назад выжигала все пространство вокруг себя, превратилась в страну Hello Kitty, бесшумных поездов, идеально чистых улиц и вежливости? Чем дольше я здесь, тем яснее понимаю, что передо мной одна из самых радикальных трансформаций, которые когда-либо переживала нация, и я захотел исследовать это чуть глубже и про это написать. Империя, которую Япония строила в первой половине 20 века, была жестокой в самом буквальном смысле слова. Нанкинская резня, опыты над живыми людьми в отряде 731, сотни тысяч корейских и не только женщин, угнанных в военные бордели, — это абсолютно реальная часть истории, о которой сами японцы до сих пор говорят неохотно. Война здесь в 20 веке унесла многие миллионы жизней по всей Азии и около 3 миллионов жизней самих японцев. Первое, что пришлось честно признать, разглядывая эту трансформацию, — она началась не с того, что людям внутри страны стало хорошо. Хорошо стало потом, а сначала была катастрофа: Токио, сгоревший за одну мартовскую ночь 1945 года, Хиросима и Нагасаки, капитуляция и 7 лет американской оккупации. Японский империолизм, милитаризм и жесткость развернуло поражение, и в этом нет ничего романтичного. История однако знает немало побежденных народов, которые вынашивали реванш десятилетиями и потом снова наступали на те же грабли войны и популизма. В Японии же случилось иное, и это делает историю особенно интересной. Отказ от войны был записан прямо в конституцию 1947 года, а премьер Сигэру Есида превратил его в национальную стратегию: безопасность страны обеспечивают США, а вся энергия нации уходит в восстановление инфраструктуры и экономику. Расходы на оборону десятилетиями держались около одного процента ВВП, и милитаристская энергия, лишенная привычного выхода, не исчезла, а сменила русло. С середины 50х до начала 70х японская экономика росла примерно на 10% в год, и уже к 1968 году страна стала второй экономикой мира. Тот же самурайский перфекционизм, та же способность к самоотречению и дисциплине, которые прежде служили армии, переселились в цеха Toyota и лаборатории Sony, в философию кайдзен с ее бесконечным улучшением мелочей, позже широко распространившуюся в лучших бизнес-школах мира. Именно это я чувствую здесь каждый день, когда смотрю, как работник станции кланяется уходящему поезду: колоссальная собранность целого народа, направленная на качество совместного бытия, а не на захват и военный угар. Показательна здесь и культура каваии: еще придворная дама Сэй-Сенагон в 11 веке составляла списки трогательных и милых вещей, но настоящий взрыв случился в 70х, когда японские школьницы начали писать круглым детским почерком, а на прилавках появилась Hello Kitty. Антрополог Шэрон Кинселла читает этот культ милого как тихий протест против жесткой иерархии и тяжелого взрослого долга, как коллективный отказ быть грозными. Причем Япония делает это уже не в первый раз: после столетия гражданских войн наступили два с половиной века мира эпохи Токугава, когда самураи превратились в чиновников, а воинственность растворилась в чайной церемонии, хайку и гравюре. Эта культура обладает редким умением сворачивать агрессию в ритуал и эстетику. У энергии, повернутой внутрь, есть и своя тень: смерти от переработки, около полутора миллионов затворников-хикикомори, рождаемость, упавшая до одной из самых низких в мире. Внутрь можно не только заботиться, но и давить. А главное, в отличие от Германии, Япония так и не прожила свою вину за войну до конца, и споры о школьных учебниках и Ясукуни тянутся уже восьмой десяток лет. Национальная трансформация не завершена и совсем не линейна, и меня это скорее притягивает, чем разочаровывает. Я много лет работаю с нервной системой человека, и в японской истории мне видится что-то вроде той же физиологии, только в масштабе целого народа. Кажется, что мощь нации не исчезает, когда она отказывается от завоеваний — ее можно перенаправить. Национальная гордость способна держаться на качестве жизни и работы, а не на размере территории и того, как мы грозно всех бомбим вокруг себя. Сегодняшие японцы гордятся поездом, который опаздывает на секунды, гораздо больше, чем картой своей бывшей империи. Мне кажется, что такой конструктивный разворот внутрь возможен только там, где есть безопасность. Пока организм живет в режиме угрозы, все его ресурсы уходят на оборону, иногда мнимую и выгодную лишь политикам, которые хотят удерживаться у власти, скармливая населению врагов повсюду. Лишь почувствовав себя в безопасности, организм начинает расти, играть и заботиться о себе и других. С народами, судя по всему, происходит то же самое. Здесь очевидно, что забота о человеке живет в инфраструктуре, а не в лозунгах. Своих надо не бросать прямо здесь и сейчас. Не бросать в виде тишины в вагонах, тактильная плитка для незрячих на каждом перекрестке, чистоте — это и есть уважение к человеку, воплощенное в материи. Японии этот разворот стоил национальной катастрофы. Мне очень хочется верить, что когда-нибудь и мы сможем повернуть свою огромную энергию внутрь, к людям, к качеству жизни, к заботе, но сделать это сознательно и по собственному выбору, а не через крах.