Критика оптики Макса Блюминка в книге «Будущее не потеряно»

Ещё в 2021 году мы связались с Блюминком после того, как он предположил, что артистка вроде SOPHIE, которая тогда незадолго до этого трагически погибла, выступала представительницей своего рода «анти-хонтологии» — в качестве ответного выпада против не теряющих актуальности эссе Марка Фишера о «медленной отмене будущего». Однако для меня «анти-хонтология» было лишь другим названием «акселерационизма», и это позволило мне вернуться к моей любимой теме: о том, как большинство современных критиков всё ещё плетутся в хвосте того, где Фишер находился ещё в 2010-х годах. Что я так до конца и не понял в аргументации Блюминка — это то, как артистку вроде SOPHIE можно возводить в ранг противоядия от «хонтологии», особенно после её смерти. «Чтобы по-настоящему вырваться из тисков хонтологии, мы должны рассматривать SOPHIE как фигуру, меняющую правила игры изнутри», — пишет он в своей новой книге, имея в виду, по-видимому, «игру» нашего ретроманиакального поп-индустриального комплекса. Но если цель именно в этом, то почему отношение самого Блюминка к SOPHIE остаётся настолько щемяще-траурным? «Если бы не её трагическая гибель, кто знает — не стала бы она новой Мадонной?» — задаётся вопросом Блюминк. (Упаси боже!) «Или, вернее, чем-то совершенно иным: принципиально новым типом иконы поп-культуры? В каком-то смысле она ею уже стала». И я бы согласился, но подобная тотемизация SOPHIE, на мой взгляд, как раз и остаётся самым хонтологическим из всех возможных подходов к тому поп-наследию, которое она оставила после себя. Перехода от фишеровского чувства хонтологии здесь нет — напротив, аппеляции Блюминка к SOPHIE для меня воплощают это чувство в его наивысшей точке. Впрочем, это не означает, что Блюминк стартует из тупика. Это не так. Суть в том, что и Фишер в тупике не сидел. Я не считаю, что во всём этом есть что-то кардинально неверное, однако отсутствие рефлексии зачастую весьма показательно. Фишер превращается в соломенное чучело, а различия, которые Блюминк пытается провести между мыслью Фишера и своей собственной, кажутся мне по большей части поверхностными. Попытки обнулить или обойти ностальгию не изгоняют этих призраков; они порождают новых — утопических призраков, которые лишь откладывают проработку скорби. А ведь эта проработка жизненно необходима, если мы действительно хотим избежать повторения тех же самых ошибок и споров прошлого. Нам не обязательно принимать чью-то одну сторону. Мы можем делать и то, и другое одновременно. В конце концов, проделывать и то, и другое отлично удаётся самой современной музыке. Так почему же с этим не справляется современная музыкальная критика?