В современной критической теории часто звучит тезис о том, что каждый скролл, клик и лайк в социальных сетях представляет собой «неоплаченный цифровой труд», непосредственно создающий стоимость для техгигантов. Однако Бест в книжке Automatic Fetish, опираясь на понятийный аппарат III тома «Капитала», развенчивает этот миф о «просьюмере», доказывая, что наша онлайн-активность является не создающим стоимость трудом, а скорее «бесплатным даром» сырья. Подобно тому как лес даёт древесину, а гора — руду, не выступая при этом «рабочими» для капитала, наши цифровые следы служат «оприроденным» ресурсом, субстратом, который капитал должен сначала «экстрактировать» с помощью реального наёмного труда, прежде чем тот сможет считаться богатством. Это различие имеет ключевое значение для понимания «физики восприятия» цифровой эпохи. Бест указывает, что для Маркса труд, создающий стоимость, должен совпадать с отношением найма — это труд, выполняемый «по часам» (в рамках рабочего времени). Участвуя в собственном цифровом надзоре, мы не производим прибавочную стоимость; вместо этого мы генерируем «руду», которую затем обрабатывают наёмные инженеры и дата-сайентисты. Именно эти работники и являются настоящими «шахтёрами», которые агрегируют, координируют и превращают наши хаотичные цифровые следы в продаваемые дата-товары, создавая тем самым прибавочную стоимость для своих работодателей. С точки зрения анализа издержек производства в III томе «Капитала», эта аналогия с добычей полезных ископаемых вскрывает скрытый механизм повышения нормы прибыли. Получая наши цифровые следы в качестве изобильного и относительно дешёвого «бесплатного дара», технологические компании получают возможность удерживать свои инвестиции в постоянный капитал ($c$) на более низком уровне, чем это было бы в противном случае. Согласно закону тенденции нормы прибыли к понижению, более низкий объём инвестиций в постоянный капитал обеспечивает более выгодное соотношение факторов, временно подстёгивая способность системы к генерации стоимости. Выкладывая фотографию, мы не подвергаемся эксплуатации как рабочие; напротив, «стоимость», которую мы якобы создаём, — это лишь удешевление входящих элементов сырья, используемых капиталом для максимизации доходности. Бест развивает этот аргумент дальше, переходя к провокационной критике теории «социального мира, превращённого в социальную фабрику». В то время как многие утверждают, будто капитал тайком превратил каждый момент нашего бодрствования в эксплуатируемый труд, Бест подчёркивает: трагедия капитала заключается как раз в том, что он «обречён на провал» в попытках превратить большую часть нашей деятельности в стоимость. В субъектно-объектной инверсии, характерной для фетишизма капитала, мы начинаем воспринимать нашу творческую, жизнеобеспечивающую и коммуникативную активность как труд на капитал, хотя в действительности эта деятельность остаётся по большей части за пределами узких, исключающих условий производства стоимости. Капитал здесь, пожалуй, сам себе создаёт препятствие: он стремится вытеснить живой труд из производственного цикла с помощью автоматизации, однако тем самым уничтожает единственный источник той самой прибавочной стоимости, к которой так жадно стремится. Cамая интересная часть аналогии с добычей руды — это момент, где Бест сопоставляет её с марксовой концепцией «всеобщего интеллекта». Она выдвигает тезис о том, что почти всеобщее участие в цифровой жизни выступает своего рода «бесплатной подготовкой рабочей силы». Технические навыки, которые мы приобретаем добровольно — занимаясь нетворкингом и освоением сложных платформ, — становятся новым базовым стандартом для соискателей. По ироничной диалектической логике, по мере того как население благодаря цифровой активности становится более технически подкованным, стоимость этой рабочей силы на самом деле снижается. Наша «свободная» онлайн-жизнь обесценивает квалификацию: то, что прежде было специализированной цифровой экспертизой, превращается в базовое и низкооплачиваемое требование, позволяя капиталу скупать нашу рабочую силу по бросовым ценам.